header photo

Главная - Военное дело - Вооружение

Мерперт Н. Я. Из истории оружия племен Восточной Европы в раннем средневековье

Мерперт Н. Я. Из истории оружия племен Восточной Европы в раннем средневековье // Советская археология. 1955. № 23. с. 131-168.

В VIII — X вв. у племен Восточной Европы распространился новый вид оружия — длинные однолезвийные полосы со слабым изгибом. Характер удара и особенности формы оружия позволяют считать его наиболее ранней формой сабли. Появление сабли явилось значительным фактором в военной истории Восточной Европы. Сабля полностью сохранила значение своего непосредственного предшественника — меча, на протяжении многих веков являвшегося не только важнейшим и излюбленным оружием, но и показателем определенного воинского строя, определенной тактики. Тактика колесничного, пешего и конного боя, преобладание того или иного рода войск, боевое построение — все это отражалось на формах мечей, изучение которых представляет поэтому большой интерес для военной истории. Это относится и к сабле, самое распространение которой вызвано определенными историческими условиями: появлением с востока многочисленного, легковооруженного, по преимуществу конного противника. Вопрос о происхождении сабли не получил еще достаточного освещения в археологической литературе. Ряд авторов связывал появление ее с определенным племенем — мадьярами, приход которых в Восточную Европу и обусловил якобы распространение здесь нового вида оружия 1. Тем самым сабля противопоставлялась оружию местных племен, а весь ход военной истории этих племен искажался или игнорировался. В советской археологии эта теория подверглась должной критике; в противовес ей неоднократно ставился вопрос о местном, исторически обусловленном происхождении сабли 2. Однако конкретно история формирования этого вида оружия прослежена не была. Между тем решение данного вопроса стало особенно важно для нас в связи с тем, что, как показала в своей ценной работе Г. Ф. Корзухина 3, раннесредневековая

----------------
1. I. Hamреl. Altertumer des trühen Mittelalters in Ungarn, Bd. I. Braunschweig, 1905; Bela Posta. Archaologische Studien auf russischem Boden. Budapest — Leipzig, 1905; E. Lenz. Eine Sabelstudie. Zeitschrift für historiscbe Waffenkunde Bd. IV, H. 6. Berlin, 1914; A. Zakharow und W. Аrendt. Archaologischer Beitrag zur Geschichte der Altungarn im IX. Jh. Studia Levedica. Arcbaeologia Hungarica, XVI. Budapest, 1934.
2. M. И. Артамонов. Рецензия на ук. соч. А. А. Захарова в В. В. Арендта. ПИДО, 1935, № 9—10; А. В. Арциховский. Введение в археологию. М., 1947, стр. 151; А. П. Смирнов. Рецензия на книгу С. В. Киселева «Древняя история Южной Сибири». «Советская книга», 1950, № 3, стр. 64; Н. Я. Мерперт. О генезисе салтовской культуры. КСИИМК, XXXVI, 1951, стр. 28, 29.
3. Г. Ф. Корзухина. Из истории древнерусского оружия XI в. СA, XIII, 1950, стр. 63 и сл.

-131-


сабля сыграла немалую роль в формирования оригинальных форм оружия древней Руси.
Настоящая работа посвящена рассмотрению некоторых групп раннесредневековых сабель. В основу ее положены сабли, найденные при раскопках Салтовского могильника. Такой выбор материала обоснован двумя соображениями. Во-первых, в Салтове представлены почти все известные типы сабель VIII—IX вв. Во-вторых, вопрос о происхождении салтовских сабель принципиально важен для исследования салтовской культуры в целом. Некоторые исследователи считали саблю наиважнейшим доказательством инородности древних салтовцев для Восточной Европы, безусловным свидетельством их миграции с востока. Полностью отрицая подобную «методику» решения этнического вопроса, я считаю все же целесообразным проверить правильность отправного пункта этих исследователей — их утверждения о восточном происхождении салтовских сабель.
Салтовский могильник — одно из первых мест, где мы встречаем бесспорную и характерную форму сабли: однолезвийная полоса с некоторой, пока еще незначительной кривизной, длинная, что необходимо для преимущественно рубящего удара, сравнительно узкая и легкая. Если в других местах сабли, синхронные салтовским и подобные им по форме, встречаются как единичные находки, иногда наряду с мечами (Северный Кавказ), то в Салтове мечей нет совсем, сабля же встречается сравнительно часто, но только в богатых погребениях, как наиболее почетный вид оружия. Правда, в «Каталоге Выставки XII Археологического съезда» среди находок Трефильева дважды упоминается «прямой меч». Однако А. М. Покровский, производивший раскопки вместе с Трефильевым и после него, в своем подробном описании инвентаря могильника ни слова о мечах не говорит, сабель же упоминает пять, отмечая, что сабли эти «почти прямые»1. Совершенно очевидно, что в «Каталоге» мечами неправильно названы сабли, прямыми же они названы благодаря крайне незначительному изгибу полосы. Подобные ошибки при описании раннесредневековых сабель известны и в других случаях, на что указывала уже Г. Ф. Корзухина 2.
В таблице на стр. 131 перечислены найденные в салтовских камерах и упомянутые в отчетах сабли. При этом в графе «Описание» цитируется соответствующий отчет.
К этим 8 саблям следует прибавить 3 сабли, найденные в 1900— 1902 гг. и упомянутые А. М. Покровским3. Кроме того, как сообщил мне Б. А. Шрамко, прекрасная сабля найдена в богатом погребении воина во время раскопок С. А. Семенова-Зусера в 1948 г. (камера № 3). Общая длина этой сабпи — 85 см (полоса — 76 см., рукоять — 9 см); ширина полосы — 2,8 см, перекрестье прямое, с сужающимися концами (рис. 2, 4, 4а), Таким образом, в Верхне-Салтовском могильнике всего найдено не менее 12 сабель. Очень показателен факт находка стольких сабель в одном могильнике, тогда как в других могильниках (Северный Кавказ, Кубань и т. д.) находят не более 5 сабель. Вообще мечи и сабли реже других видов вооружения сопровождают покойника; в подтверждение вспомним, насколько редко встречались мечи в курганах древнерусских дружинных некрополей. Поэтому трудно согласиться с предположением А. С. Федоровского о том, что древние салтовцы вели «довольно мирный образ

----------------
1. Труды XII АС в Харькове, т. I. M., 1905, стр. 469.
2. Г. Ф. Корзухина. Ук. соч., стр. 75.
3. Труды XII АС в Харькове, т. I. M., 1905, стр. 469.

-132-


  Раскопки № камеры Описание
1 А. М. Покровского. 1902 г. 22 «Вдоль правой стены возле мужского скелета лежала очень хорошо сохранившаяся железная сабля, от ручки которой сохранилось железное перекрестие с прорезями и верхушка ручки в виде колпачка; ножны были, видимо, положены под саблей и от них сохранилась часть железной оковки и петелек»1 (рис. 1, 1)
2 А. М. Покровского, 1902 г. 23 «Вдоль правой стороны тела, под правой рукой положена прямая сабля в деревянных ножнах и с деревянной ручкой, при сабле — перевязь, от которой сохранились бронзовые украшения, пряжка и окончание ремня»2.
3 В. А. Бабенко, 1902 г. 1 «Сбоку погребения лежали обломки от истлевшей
сабли» 3.
4 В. А. Бабенко, 1906 г. 1 В передней части камеры, в левом от входа углу — «железная с небольшом изгибом сабля в истлевших ножнах» 4.
5 В. А. Бабенко, 1910 г. 17 «Обломки железной сабли» 5.
6 В. А. Бабенко, 1911 г. 1 «С левого боку около руки лежала длинная прямая сабля в 1 м длины с богатой серебряной отделкой ножен с рельефным орнаментом. По середине ножен и на конце — тоже серебряные оковки и серебряные орнаментированные дужки для подвешивания сабли. Рукоять сабли орнаментирована серебряными... скобами; навершень рукоятки отлит из серебра, имел грушевидную форму и украшен рельефный орнаментом с изображением женщины»6.
7 В. А. Бабенко, 1911 г. 12 «Железная сабля со слабой кривизной и железной перекладиной около рукоятки. Длина сабли — 86 см». Лежала справа7.
8 В. А. Бабенко, 1913 г. 9 При мужском костяке положена была «сбоку (?) железная прямая сабля 120 см длиной»8.

----------------
1. Труды XII АС в Харькове, Т. I. II., 1905, стр. 481, табл XX.
2. Там же, стр. 482, табл. XX.
3. Сборник Харьковского историко-филологического об-ва, т. 16. Харьков, 1906, стр. 554.
4. В. А. Бабенко. Раскопки в Верхнем Салтове. М., 1907, стр. 37.
5. Труды XIV АС в Чернигове, т. III. M., 1911, стр. 253.
6. Труды XV АС в Новгороде, т. I. М., 1914, стр. 448, 449. Орнамент трактован В. А. Бабенко неправильно, об этом см. ниже. Сабля издана Арендтом — см. A. Zakharow und W. Агеndt. У к. соч., табл. 1.
7. Труды XV АС в Новгороде, т. I., М.. 1914, стр. 453.
8. В. А. Бабенко. Археологические исследования древней культуры в Верхнем Салтове, Волчавск. 1913, стр. 7.

жизни», ибо оружие «не составляло непременной принадлежности погребения» 1. Напротив, мне представляется, что это было племя воинственное и хорошо вооруженное, которое считало нужным и было в состоянии класть с умершими воинами даже важнейший и наиболее дорогой вид их оружия.

----------------
1. А. С. Федоровский. Верхне-Салтовский камерный могильник VIII—X вв. Сборник Харьковского историко-филологического об-ва, вып. 2, Харьков, 1912.

-133-


При сравнении всех салтовских сабель прежде всего бросается в глаза общность формы полосы. Она имеет очень слабый изгиб, не всегда заметный на первый взгляд. Сабля почти прямая. Ни одного исключения из этого правила среди салтовского материала нет. Все полосы имеют значительную длину, колеблющуюся около 1 м, иногда немного не достигая его (0,80 м), иногда несколько превышая (1 м 20 см). Форма полосы всегда одинакова: полоса узкая (3—3,5 см), стороны идут параллельно почти на протяжении всей полосы и сходятся лишь у самого конца, причем изгиб лезвия несколько сильнее изгиба тыльной стороны. У салтовских сабель уже намечается елмань — расширение полосы в нижней ее части, но она еще не получила такого развития, как у более поздних форм. Заметим, что эта форма сильно отличается от большей части сабель кочевников XI—XIII вв.; сабли кочевников сильно изогнуты, с длинным, узким и острым концом. Конец салтовской сабли еще очень близок к концу длинного позднесарматского меча. Совершенно очевидно, что все салтовские сабли находятся на одной определенной ступени развития сабельной полосы. Эта общность представляется решающей: она позволяет объединить все салтовские сабли в одну группу слабоизогнутых к оротк оконечных. Различия в форме рукояти являются вторичным признаком и могут лишь определять тип. Основанием рукояти у всех салтовских сабель служит железный стержень, выкованный вместе с полосой. Стержень этот еще не имеет такого резкого наклона в сторону лезвия, какой отмечен у сабель X—XI вв. 1 Стержни салтовских сабель либо совсем не имеют наклона 2, либо имеют очень незначительный скос 3. Это является дополнительным обобщающим признаком, показывающим, что салтовские сабли относятся к периоду, когда этот вид оружия лишь начинал формироваться. Высота стержня рукояти достигала 10—12 см. Сама рукоять делалась из дерева в скреплялась железными или серебряными скобами. Рукоять наиболее богатой салтовской сабли (из камеры № 11, раскопки 1911 г.) имела, кроме того, четыре шипа, сделанных из серебра или светлого олова. Каждый шип представлял собой отдельную бляшку. Расположены они вертикально по одной линии. Шипы, очевидно, находились между пальцами и предотвращали скольжение рукояти в руке (рис. 1, 5).
Перекрестие у салтовских сабель напускное, прямое, длиной обычно около 8 см, расширенное посередине; лишь концы его трактованы различно. Одна из сабель, опубликованных A.M. Покровским, имеет перекрестие с равномерно сужающимися концами. Все перекрестие приняло форму сильно вытянутого ромба (рис. 1, 1). Иные концы перекрестия — у второй опубликованной этим же автором сабли; они заметно расширены и первоначально имели, очевидно, округленную или овальную форму (рис. 1, 2). Такое же перекрестие имела, согласно справедливой реконструкции Арендта, и сабля из камеры № 1 (раскопки В. А. Бабенко 1911 г.). От перекрестия сабли из камеры № 12 раскопок того же года осталась только средняя часть, концы его не реконструированы. Арендт лишь отмечает, что форма середины перекрестия хорошо известна (заметное расширение, стороны сходятся под углом). Сабля

----------------
1. Примером могут служить следующие сабли: сабля на Терской области (Bela Р o s t а. Ук. соч., рис. 149), сабля из Загребино (Э. Ленц. Эрмитаж. Указатель Отделения средних веков и эпохи возрождения, ч. 1, Собрание оружия. СПб., 1908, табл. XXXI), сабля из Мордвиновского могильника (Bela Роsta. Ук. соч., рис. 52) и др.
2. Сабли из раскопок А. М. Покровского.
3. Сабля из камеры № 1, раскопки В. А. Бабенко 1911 г.

-134-



Рис. 1. Сабли из Салтовского могильника.
1 — сабля из раскопок А. М. Покровского 1902 г. (камера № 22); 2 — сабля из раскопок 1901—1902 гг.; 3 — навершие сабли из раскопок В. А. Бабенко 1911 г. (камера № 1);4 — наконечник ножен из раскопок В.А. Бабенко 1911 г. (камера № 1); 5 — сабля из раскопок В.А. Бабенко 1911 г. (камера № 1).

-135-


из раскопок 1948 г. имеет прямое перекрестие с расширением посередине и суживающимися концами.
Таким образом, пока можно наметить два варианта прямых перекрестий салтовских сабель: 1) прямое перекрестие с сужающимися концами; 2) прямое перекрестие с концами, расширяющимися в виде ромба или овала.
Более всего различий представляют навершия салтовских сабель. Всего опубликовано четыре навершия, и все они разные. Наиболее простое навершие имеет сабля из раскопок А. М. Покровского в 1902 г. (рис. 1, 1). Это — короткое, брусковидное навершие, надевавшееся на конец стержня рукояти. Совершенно иное навершие у второй сабли из тех же раскопок; оно имеет вид колпачка или усеченного конуса (рис. 1, 2), от боковых сторон его отходят вниз два отростка; у нижнего конца эти отростки расширяются; сюда вставлялись заклепки, прикреплявшие навершие к стержню рукояти. По своему принципу к этому навершию близко навершие сабли из камеры № 1 раскопок В. А. Бабенко 1911 г. Оно тоже имеет внизу отростки с заклепками, но форма самого навершия совершенно иная (рис. 1, 3). Оно скруглено наверху и в профиле напоминает грушу. Навершие отлито из серебра и покрыто сложным и интересным орнаментом. В. А. Бабенко дал неправильную трактовку этого орнамента, увидев здесь изображение женщины. В дальнейшем исследование показало, что орнамент здесь гораздо сложнее 1. На переднем плане изображена человеческая фигура в длинном одеянии, представленная до колен. Человек борется со львом, изображенным на заднем плане. Схватив зверя за пасть, он осаживает его на задние лапы. Конец хвоста заполняет задний план над человеческой фигурой. Другие свободные места заполнены растительными мотивами, которые также обрамляют всю сцену. Все изображение выполнено реалистично, хорошо передана динамика борьбы человека со зверем. Тема изображения наводит на мысль об отражении в ней мифа о Геракле. Изображение оригинально, прямые аналогии ему мне неизвестны, но манера изображения сближает это навершие с произведениями византийской торевтики и резьбы по кости, среди которых мифологические сюжеты получили широкое распространение.
Большой интерес представляет о растительный орнамент, обрамляющий эту сцену. Основу его составляет стилизованный трилистник, являющийся наиболее распространенным орнаментальным мотивом украшений (поясных наборов, конской сбруи и пр.) из могильников салтовского типа. В. Арендт видел в трилистнике стилизованное изображение водяной лилии и вслед за А. Сальмони и Б. Лауфером связывал происхождение этого мотива с китайским искусством эпохи Тан 2. Связи с Китаем обусловили, по его мнению, появление подобного орнамента у алтайских тюрок, в южную же Россию он принесен из «культурного круга внутренней Азии» («innerasiatische Zivilisationskreis»). В. Арендт различает три ступени развития этого мотива: на первой изображаются отдельные листья, еще не стилизованные; на второй они уже стилизованы и представлены в комбинации с пальметкой; на третьей ступени стилизация становится настолько сильной, что очертания цветов исчезают и заменяются ленточным плетением 3.
Вся эта схема в целом представляется мне крайне упрощенной. Действительно, близкие орнаментальные мотивы вместе с оружием, поясными

----------------
1. A. Zakhагоw und W. Arendt. Ук. соч., стр. 21, 22.
2. Там же, стр. 64.
3. Там же.

-136-



Рис. 2. Раннесредневековые сабли.
1 — сабля из могильника Галиат; 2 — сабля из Билярска, обломанная и превращенная в кинжал; 3 — сабля из сел. Прогоня; 4 и 4а—сабля из Салтовского могильника (раскопки С. А. Семенова-Зусера 1948 г., камера №3).

-137-


наборами и конской сбруей в эпоху раннего средневековья распространялись на обширных территориях, преодолевая огромные расстояния. Да и раньше, в скифо-сарматскую эпоху, просторы евразийских степей не препятствовали культурным связям между самыми отдаленными племенами. Но следует ли искать происхождение салтовской орнаментации на Дальнем Востоке? Дунаю, что нет. В середине и второй половине I тысячелетия н. э. мотив трилистнике различной степени стилизации был широко распространен в областях, гораздо более близких, прежде всего в Иране и Передней Азии. Сочетание пальметок и полупальметок известно в иранском искусстве еще в доарабское время; впоследствии трилистники, наряду с другими разнообразными мотивами, вошли в сложные сочетания арабесок 1. Особенно многообразны стали растительные орнаментальные мотивы в VIII — X вв. Стилизация некоторых из них зашла так далеко, что они превратились фактически в геометрический орнамент. Сложный процесс происхождения и эволюции различных видов растительного и геометрического орнамента этого времени убедительно исследован болгарским ученым проф. Н. Мавродиновым 2. Он показал, что интересующий нас декоративный мотив, несмотря на сильную стилизацию, как в контуре, так и в рисунке вообще сохраняет признаки своего античного или византийского происхождения. Этот мотив происходит от античного аканфового узора. В Византии он был распространен вплоть до X в. и отсюда широко распространился по Передней Азии и Северному Причерноморью. Культурные связи Северного Причерноморья с Византией и Передней Азией были достаточно интенсивны в VIII—X вв., и именно в этой связи следует, как мне представляется, рассматривать столь значительное распространение в могильниках того времени специфических растительных орнаментальных мотивов, в том числе трилистника. Четвертый вариант навершия дает сабля из камеры № 12 раскопок В. А. Бабенко 1911 г. Это навершие имеет форму низко срезанного усеченного конуса, перевернутого основанием вверх. Боковых отростков нет. И по форме своей, и по способу скрепления со стержнем рукояти навершие это более всего напоминает простой брусковидный тип, представленный саблей из раскопок А. М. Покровского.
- Итак, салтовские сабли по различиям в деталях рукоятки делятся на следующие типы:
тип 1 — перекрестие прямое с сужающимися концами; навершие брусковидное, надевающееся на стержень;
тип 2 — перекрестие прямое с концами, расширяющимися в виде овала или круга; навершие — в виде усеченного конуса с нижними отростками, прикрепляющимися к стержню с помощью заклепок;
тип 3 — перекрестие прямое, с расширяющимися, округленными или овальными концами; навершие грушевидное, с нижними отростками;
тип 4 — перекрестие прямое, навершие — в виде усеченного конуса, перевернутого основанием вверх.
Ножны делались из дерева, а некоторые детали их из железа и серебра. До нас дошли только металлические части: скобы, служившие для подвешивания сабли, обоймы, скреплявшие ножны, и наконечники. Скоб было две: одна непосредственно под рукоятью, другая ниже, у середины полосы. Это обеспечивало нормальное — наклонное — положение сабли.

----------------
1. Maurice S. Dimand. Studies in islamic ornament, I. Some aspects of Omaiyad and early Abbasid ornament. Ars Islamica, IV, 1937, стр. 293—338, рbс. 36, 37.
2. N. Mavrodinov. Le tresor protobulgare de Nagyszentmiklos. Archaeologia Hungarica, XXIX, Budapest, 1943, стр. 50 и cл.

-138-


Скоба делалась в виде полуовальной пластинка и прикреплялась концами к двум обоймам, охватывающим ножны (рис. 1, 5). Всего обойм было четыре. Обрез верхней обоймы соответствует нижнему краю перекрестия, парной ей является обойма, скрепляющая нижнюю часть рукояти. Наконечник ножен имел вид длинной трубки, согнутой из одного листа металла и затем спаянной. К нижнему концу этой трубки прикреплялась пластинка, несколько расширявшая наконечник. У ножен сабли из камеры № 1 раскопок 1911 г. к верхнему краю наконечника была прикреплена орнаментальная полоса шириной 6 мм. Она была украшена нарезным орнаментом в виде четырех листочков. Вторая полоса орнамента шла ниже, непосредственно примыкая к первой. Она состояла из четырех припаянных листочков.
Носилась сабля на перевязи, от которой в некоторых случаях сохранились обрывки ремня, бронзовые украшения и пряжки 1.
Иногда сабля клалась в могиле у правого бока покойника. Однако это не может свидетельствовать о том, что и носилась она справа. Сабля клалась у правой руки; возможно, рукоять ее вкладывалась в руку. В некоторых случаях положенная справа от костяка сабля была обнажена 2. Носилась же она, несомненно, слева. Слева от костяка найдена сабля из камеры № 1 раскопок 1911 г., вложенная в ножны.
Сабли обнаружены только в наиболее богатых погребениях и являются, быть может, самым характерным их признаком. В дружинную эпоху сабли и мечи клались большей частью в могилы военных вождей; это в равной мере наблюдается в тюркских, аланских и славянских могильниках. Как справедливо указывал А. П. Смирнов, «совокупность экономического неравенства и особого вооружения некоторых членов рода свидетельствует о наличии обособившихся военных дружин» 3. Таким особым вооружением в Салтовском могильнике была сабля. Сабли, как правило, находились в погребениях, где все подчеркивало особое социальное положение погребенного: величина могилы и тщательность ее отделки, весь комплекс вооружения воина и богатый инвентарь членов его семьи, наконец, погребения лошади с пышной сбруей, несомненно, связанные с погребениями воинов. А. П. Смирнов, исследуя Армиевский могильник, отмечал, что «размеры могил в ряде случаев определялись социальным положением умершего» 4 и что этот факт подчеркивает наличие социального неравенства в роде. В Салтове наличие в погребении сабли неизменно свнзано со значительными размерами камеры.
В подтверждение указанных выше мыслей приведу описания салтовских погребений с саблей,
А. М. Покровский пишет о камере № 22 раскопок 1902 г. следующее: «...Камера довольно большая — 1,50 м ширины, 2,10 м длины и 1,50 м высоты, потолок выведен в четыре свода, своды сходятся ребром по длине камеры, камера хорошо сохранилась и как будто выбелена»5. В камере было два погребения — мужское и женское. При мужском, помимо сабли, найдены бронзовый браслет и железный нож, при женском — стеклянные, сердоликовые и хрустальные бусы, 3 браслета, 4 кольцевые подвески с соколиными головками, бронзовая треугольная пряжка с усиками на углах, набор туалетных принадлежностей, скрепленных

----------------
1. Труды XII АС в Харькове, т. I. M., 1905, стр. 482.
2. Там же, стр. 481.
3. А. П. Смирнов. Очерки по истории древних булгар. Труды ГИМ, вып. XI. М., 1940, стр. 68.
4. Там же.
5. Труды XII АС, стр. 481.

-139-


бронзовыми цепочками, множество бубенцов. Кроме того, в камере найдены: глиняный кувшин, зеркало из белого сплава, тесло-мотыжка и железный шар от кистеня.
Еще более показательна как по величине, так и по богатству инвентаря камера № 23 из тех же раскопок 1. Она находилась на глубине 3,60 м, длина ее — 2,20 м, ширина — 2 м, высота — 2,20 м. В камере было три погребения — мужское и два женских. При мужском костяке, помимо сабли, найдены: массивный боевой топор с деревянной рукояткой, тесло-мотыжка, бронзовые бубенцы и пуговицы, украшение в виде бронзового обруча с несколькими рядами бус, бронзовые бляхи и пряжки от обувных ремней. Грудь первого женского костяка была покрыта массой стеклянных и сердоликовых бус, вокруг них лежало до 70—80 бубенцов, у висков — золотые серьги, на руках — 6 браслетов, на груди — золоченая подвеска, у таза — треугольная бронзовая пряжка с усиками. Не менее богат и инвентарь второго скелета: грудь его была также засыпана бусами и бубенцами, на руках— по браслету, у висков — бронзовые серьги, на груди — две подвески (ажурная из двух колец, соединенных завитками, и сплошная — в виде позолоченного фигурного листочка), у пояса — туалетные принадлежности. Кроме того, в камере найдены кувшин и зеркало из белого сплава.
Камера № 16 раскопок В. А. Бабенко 1906 г. была обнаружена на глубине 4,50 м; 2 длина ее — 2,30 м, ширина — 2,20 м и высота — 2,10 м. Автор отчета особо подчеркивает тщательность внутренней отделки камеры. В передней ее части стоял глиняный кувшин, лежала сабля, боевой топор, несколько ножей и наконечники стрел. Костяков было два — мужской и женский. При мужском найдены наконечники стрел, остатки кожаного колчана, нож и серебряные бляхи от обувных ремней с растительным орнаментом; при женском — зеркало из белого сплава, привеска в виде кольца с фигуркой птицы посередине, бляшки от обувных ремней.
Камера № 17 раскопок 1910 г. отличалась, по словам В. А. Бабенко, «своими огромными размерами — 2,50 м длины, 2,20 м ширины и 2,80 м высоты» 3. В камере три погребения — мужское и два женских. Возле тазовых костей мужского костяка лежали серебряный поясной набор из блях и пряжек с орнаментом в виде стилизованных листьев водяной лилии, обломки сабли и ножей, наконечники стрел, бляшки обувных ремней. У первого женского костяка найдены разнообразные бусы, бронзовые с серебряной подвеской серьги, колесообразная ажурная привеска, бронзовая уховертка, два перстня. У второго женского костяка обнаружены зеркало из белого сплава в кожаном футляре, бронзовые шарики, бубенцы и пронизки. Кроме того, в камере найден глиняный сосуд.
Значительные размеры имела и камера № 1 раскопок 1911 г. Ее длина — 2,20 м, ширина — 2,00 м, высота — 1,80 м. В ней открыты два мужских костяка. При одном из них найдены глиняный кувшин, серебряный поясной набор, такие же бляшки от обувных ремней, при втором — сабля, богатый серебряный поясной набор, железный предмет полушаровидной формы, принадлежавший к оборонительному вооружению (часть шлема или умбон от щита). «Судя по величине костяка и по оружию,— пишет исследователь,— можно полагать, что в этой катакомбе был погребен воин или военачальник» 4.

----------------
1. Труды XII АН, стр. 482.
2. Труды XIII АС в Ектеринославе, т. I. M., 1907, стр. 417.
3. Труды XIV АС в Чернигове, т. III. M., 1911, стр. 253.
4. Труды XV АС в Новгороде, т. I. M., 1914, стр. 449.

-140-


Камера № 12 раскопок того же года имела длину 2,30 м при ширине 2,20 м и высоте 2,50 м. В передней ее части лежал «богатый набор конской сбруи, состоявший из многочисленных круглых бронзовых пластинок, покрытых позолотой, листовидных таких же пластинок меньшего размера а нескольких ажурных от головного убора лошади, а также несколько крупных кованых бубенцов и металлических стержней от мохров. Тут же пара железных стремян с плоскими подножками, удила с высокими трензелевыми частями, кольца и пряжки и мелкие треугольные бляшки с рельефным орнаментом, очевидно, от набора уздечки» 1. В задней части камеры открыты два погребения — мужское и женское. При последнем найдены металлическое зеркало, богатый набор бус, браслет, серебряный гребень с камнем и бубенцы. При мужском погребении, помимо сабли, обнаружены боевой топор, тесло-мотыжка, железный кинжал со следами серебряной оковки и несколько ножей. Рядом с этой камерой в специальной яме была погребена лошадь, при которой найдены богатый набор принадлежностей конского снаряжения и железное копье, первоначально поставленное вертикально у стенки ямы.
Чрезвычайно показательно погребение в камере № 3 раскопок С А. Семенова-Зусера в 1948 г. 2. Вход в эту камеру открылся на глубине 4,5 м, к ней вел дромос длиной 8,6 м. Пол самой камеры находился ка глубине около 5 м. Длина камеры — 2,60 м, ширина — 2 м, высота — 1,95 м. Стены камеры были тщательно отделаны. На полу найдено одиночное погребение мужчины. Поперек входа в камеру лежала сабля, рядом с ней боевой топор и стремя с плоской подножкой и пластинчатой высокой петлей. В самой камере найдены второе стремя и удила с высокими петлями и гвоздевидными псалиями. Здесь же оказались остатки колчана, 17 наконечников стрел, золотая серьга, бронзовые позолоченные бубенцы, бронзовые браслеты, серебряный поясной набор, бусы, железные ножи, кувшин и многое другое. Рядом с камерой № 3 найдены погребение лошади и очень бедное одиночное погребение, принадлежавшее, скорее всего, слуге.
Приведенные данные свидетельствуют о том, что в Салтовском могильнике наличие в погребении наиболее дорогого и почетного оружия — сабли неизменно связано со значительными размерами камеры и общим богатством инвентаря погребенных. Вообще находки оружия в могильнике очень характерны. Оружие наличествует уже далеко не во всех погребениях, как было в эпоху родовых дружин 3. Очень многие мужские погребения снабжены лишь кинжалом или ножом, а в ряде случаев вовсе лишены оружия. Топоры и кинжалы встречены значительно чаще сабель: топоров найдено около 50, кинжалов — не менее 30. Но ни топоры, ни кинжалы не встречены в бедных погребениях; они, как правило, сопровождают относительно богатые погребения — погребения дружинников. Однако эти могилы и по величине и богатству инвентаря заметно уступают указанным выше погребениям с саблей, которая выделяется среди предметов вооружения как специальный вид, свойственный только наиболее богатым дружинникам.
Археологический материал позволяет, таким образом, говорить о выделении среди племен салтовской культуры военных дружин. Они уже резко отличны от всеобщего ополчении членов рода; они обособлены от остальных общинников, как особая привилегированная социальная группа.

----------------
1. Труды XV АС а Новгороде, т. I. M., 1914, стр. 453.
2. Приношу глубокую благодарность Б. А. Шрамко, предоставившему мне приведенные ниже сведения и другие материалы, использованные в этой статье.
3. А. П. Смирнов. Ук. соч., стр. 71.

-141-


Намечается дифференциация и внутри самой дружины; вождь, военачальник перестает быть «первым среди равных», институт военачальников становится обязательным, а может быть, и наследственным. Погребения дружинников уступают погребениям вождей. Но можно говорить, что весь Салтовский могильник в целом имеет дружинный характер; очевидно, именно этим объясняется относительное богатство его (в сравнении хотя бы со 3ливкинским могильником), являющееся отражением более высокого экономического положения дружинников и их семей.
Сабля являлась в основном оружием, характерным для легкой конницы, действовавшей рассыпным строем; она связана с определенным комплексом оружия и конского снаряжения, четко и всесторонне представленным в Салтовском могильнике. Важнейшей составной частью этого комплекса были стремена, без которых для всадника затруднительно нанесение рубяще-секущих ударов, невозможна подобного рода рубка в конном строю, невозможно, следовательно, и самое появление сабли. М. И. Артамонов правильно отмечал, что сабля, как и большой лук, «теснейшим образом связана с новой формой седла со стременами, обеспечивающей за всадником устойчивость и подвижность» 1. Появившись в Южной Сибири еще в таштыкскую эпоху 2, стремена быстро распространились на огромной территории, сделавшись важнейшей составной частью комплексов снаряжения конных воинов второй половины I тысячелетия н. э. В Восточной Европе они известны с VI в. (могильник Boleske в Венгрии). К началу VIII в. была выработана специфическая форма стремян, распространенная более всего в Восточной Европе и безраздельно господствовавшая там с VIII по X в. Характерными признаками этих стремян являются: прямая или несколько выгнутая кверху плоская подножка, разделенная по длине снизу валиком, высокий полуовал, образуемый боковыми прутьями, и высокая пластинчатая петля для подвешивания, отделенная от стремени перехватом 3. Находки стремян зафиксированы в Салтовском могильнике не менее 10 раз, причем неоднократно стремена были найдены вместе с саблями.
Салтовские удила — двусоставные, с неподвижными петлями и подвижными кольцами на концах. Псалии прямые, гвоздевидные, с высокими прямоугольными петлями для прикрепления уздечных ремней. Такого рода удила появились с древнейшими стременами в Южной Сибири.
Оружие Салтовского могильника представлено относительно легкими формами. Почти все они характерны для конного воина. Большие трехлопастные, трехгранные и плоские черешковые наконечники стрел свидетельствуют о наличии большого сложного лука, распространение которого М. И. Артамонов связывает, как мы видели, с новой системой конского снаряжения, прежде всего со стременами. Колчаны со стрелами неоднократно входили в одни комплексы с саблей (например, камера № 16 раскопок В. А. Бабенко в 1906 г., камера № 3 раскопок С. А. Семенова-Зусера в 1948 г.). В комплекс вооружения конного воина должны быть включены и копья, хотя в Салтовском могильнике их найдено всего три 4.

----------------
1. М. И. Артамонов. Ук. соч., стр. 246.
2. С. В. Киселев. Древняя история Южной Сибири. Изд. 2-е, 1951, стр. 518.
3. Наиболее древние стремена этой формы известны в Перещепинском и Галиатском комплексах.
4. В дромосе каморы № 14 раскопок В. А. Бабенко 1903 г. (сборник Харьковского-историко-филологического об-ва, 1905, т. 16, стр. 565), в погребении лошади (камера № 13 раскопок В. А. Бабекко 1911 г.) и в беспаспортном погребении (ГИМ, II отдел).

-142-


Копья имеют узкие, длинные, ланцетовидные наконечники. Все они относятся к легкому и, безусловно, кавалерийскому типу; последнее подчеркивается находкой копья при погребении лошади. Специфически кавалерийском видом оружия является железный шар с петлей, найденный в одном погребении с саблей и являвшийся ударной частью кистеня или, что менее возможно, грузом лассо.
Сложнее вопрос относительно боевых топоров, являвшихся, как было показано выше, наиболее распространенным видом салтовского оружия. Боевой топор с древнейших времен был в основном оружием пеших воинов (вспомним, например, изображение пеших воинов с топорами на горите из кургана Солоха). Но сравнительно легкие и небольшие топоры салтовского типа вполне могли служить и оружием кавалериста. Во многих случаях топор входил в состав погребального инвентаря конных воинов, наряду с саблей и конской сбруей. Иногда топоры встречались и в погребениях лошадей. Поэтому вряд ли по наличию топоров можно выделить у салтовцев пешую часть войска. Основу этого войска, несомненно, составляли конные дружинники, вооруженные составным луком, боевым топором, кинжалом, иногда — лассо или кистенем, а в ряде случаев — легким копьем и саблей.
Этот набор наступательного оружия, достаточно полный и разнообразный, характерен для легкой кавалерии, подвижной и стремительной, действующей рассыпным строем. В соответствии с этим в Салтовском могильнике почти полностью отсутствуют оборонительные доспехи. Тяжелые железные панцыри, хорошо известные как в сарматских могильниках (Прохоровка, станица Воздвиженская, станица Костромская, Зубовский хутор и др.), так и в синхронных Салтовскому аланских могильниках Северного Кавказа (Чми, Балта и др.), в Салтовском могильнике не найдены ни разу. Здесь возможно наличие лишь кольчужных поясов, да и то в порядке исключения 1. В камере № 1 раскопок 1911 г., в богатом комплексе с саблей найдено железное полушарие диаметром 14,3 см, высотой 4,5 см. Оно могло быть верхней частью шлема-мисхорки. Основание такого шлема делалось из войлока, иногда к полушарию прикреплялась кольчужная сетка. Подобные шлемы характерны для легковооруженных кочевников раннего средневековья.
Таким образом, салтовский оружейный комплекс представляется достаточно цельным и соответствующим определенным военным условиям. Сабля, наряду с топором, является наиболее выразительной и характерной его частью. Необходимо отметить также, что в Салтове предметы вооружения и конской сбруи, широко распространенные и раннем средневековье на огромной территории (сабля, удила, стремена, поясные бляхи), сочетаются с исконными местными формами (например, топоры — наиболее распространенный вид салтовского оружия) и входят в специфически местные для нашего юго-востока погребальные комплексы 2.

Раннесредневековым саблям Восточной Европы посвящено специальное исследование В. Арендта 3. Материал, собранный им, весьма важен для нашей темы, ибо до сего времени это единственная сводка

----------------
1. Каталог выставки к XII АС. Харьков, 1902, стр. 137.
2. Н. Я. Мерперт. О генезисе салтовской культуры. КСИИМК, XXXVI, 1951.
3. W. Аrеndt. Turkische Sabel aus den VIII—IX Jahrhunderten. Archaeologia Hungarica, XVI. Budapest, 1934.

-143-


раннесредневековых сабель. Но, с другой стороны, отбор материала, подход к нему, методика исследования и выводы Арендта продиктованы предвзятостью идеи всей его работы и требуют коренного пересмотра. Поэтому мне в ряде случаев придется выходить за рамки данной темы и касаться вопросов более общего порядка. Однако делать это я буду лишь с полемической целью, не претендуя на всестороннее решение вопроса о происхождении сабли, поскольку этот вопрос нельзя решить, опираясь только на салтовский материал.
Всего В. Арендт упоминает 31 восточноевропейскую саблю. Найдены они в следующих местах:

1. Северный Кавказ (точное местонахождение неизвестно) - 5
2. Кобань. - 6
3. Рутха - 1
4. Новороссийск - 1
5. Майкоп - 1
6. Верхний Салтов - 2
7. Станица Фельдмаршальская - 1
8. Лядивский могильник - 4
9. Село Ильниское, б. Нермской губернии - 2
10. Село Загарье, там же - 1
11. Село Танкеевка, б. Спасского уезда, Казанской губернии - 1
12. Село Загребинское на р. Вятке - 1
13. Соло Воробьевка, Воронежской области - 1

К перечисленным саблям В. Арендт добавляет две сабли, место находки которых неизвестно, перекрестие, найденное без полосы на Княжей Горе близ Киева, кстати, относящееся к XI в. 1, и так называемый «меч Карла Великого», выделенный по чисто формальным признакам из довольно многочисленной группы венгерских сабель.
Работа В. Арендта, написанная в начале 30-х годов нашего века, далеко не исчерпала известный к этому времени материал. Упущен ряд сабель, найденных давно, хорошо известных по литературе или хранящихся в музеях, фонды которых были проработаны В. Арендтом. Не претендуя на составление полной сводки сабель рассматриваемого типа, укажу некоторые известные мне примеры:
Сабли из Борисовского могильника— 6 [опубликованы В. В. Саханевым в 1914 г. (ИАК, вып. 56), хранятся во II отделе ГИМ; рис. 3, 1—4].
Сабля из с. Тополи, Харьковской области — 1 (хранится во II Отделе ГИМ; рис. 3, 7).
Сабли, найденные на Мысхако, близ Новороссийска — 2 (найдены до 1890 г., хранятся в ГИМ; рис. 3, 8—9).
Сабля из с. Глебовки б. Черноморской губернии — 1 (найдена в 1898 г., хранится в III Отделе ГИМ; рис. 3, 10).
Сабли из Борковского могильника — 5 2.
Сабля из Гочевского могильника — 1 3.
Сабля из «Черной могилы» — 1 4.

----------------
1. Г. Ф. Корзухина. Ук. соч., стр. 80.
2. MAP, вып. 25, 1901, стр. 32 (о датировке сабель см. стр. 43).
3. Д. Я. Самоквасов. Атлас гочевских древностей. М., 1915, табл. IX, 8—9.
4. Д. Я. Самоквасов. Могилы Русской земли. М., 1908, стр. 200, рис. 65.

-144-



Рис. 3. Раннесредневековые сабли.
1—4— сабли из Борисовского могильника: 1 — из погребения 99; 2 — из погребения 99; 3 — из погребения 103; 4 — перекрестие из погребения 134; 5 — сабля из Ново-Покровского могильника (комплекс 1); 6 — сабля из того же могильника (комплекс 2); 7 — сабля из с. Тополи; 8 — 9 — сабли из Мысхако; 10 — сабля из Глебовки; 11 — 13 — сабли из Курманского могильника.

-145-


Сабля из урочища «Лучки» у с. Россавы близ Канева — 1 1
Сабля из села Тачанки близ Канева — 1 2.
Перещепинский «меч» — 1 3.
Сабля из Мордвиновского могильника — 1 4.
Сабля из Владимирских курганов — 1 5.
Сабля из кургана № 3039 у с. Городища, б. Владимирской губернии — 1 6.
Сабли из Салтовского могильника, известные по указанным выше публикациям и не вошедшие в список Арендта, упоминающего только две сабли — 9.
Сабля из Киева, найденная на б. усадьбе Трубецкого — 1 7.
Ряд сабель был найден после выхода в свет работы Арендта или не был известен ему из-за отсутствия соответствующих публикаций. Здесь необходимо указать следующие сабли:
Сабля из раскопок Салтовского могильника С. А. Семеновым-Зусером в 1948 г. (камера № 3) — 1 (рис. 2, 4, 4а).
Сабли из могильника у с. Подгорного, Валуйского района, Воронежской области; раскопки С. Н. Замятнина (камеры № 1 и 5) — 2 8.
Сабля из могильника Галиат в Осетии; раскопки Е. И. Крупнова в 1935 г. — 1 9 (рис. 2, 1).
Сабли из могильника Агач-Кала Дагестанской АССР; раскопки К. Ф. Смирнова 1948—1949 гг. — 2 10.
Сабли из могильника у с. Ново-Покровка, Чугуевского района, Харьковской области; раскопки Ю. В. Кухаренко 1949 г. — 2 11 (рис. 3, 5, 6).
Сабля из могильника у колхоза «Красный Восток», Пензенской области; раскопки А. Е. Алиховой 1938 г. — 1 12 (рис. 4, 1).
Сабли из Крюковско-Кужновского могильника, Моршанского района, Тамбовской области; раскопки П. П. Иванова — 5 13 (рис. 5).
Сабли из Вознесенского могильника близ Запорожья: раскопки В. А. Гринченко 1930 г. — 2 14.
Сабля из Киева, раскопки М. К. Каргера 1939 г. — 1 15.
Сабля из могильника Дуба-Юра, Грозненской области; раскопки А. П. Круглова — 1.

----------------
1. Д. И. Самоквасов. Основания хронологической классификации. Варшава, 1892, стр. 80, № 4022.
2. И. Хайновский. Краткие археологические сведения о предках славян и Руси. Киев, 1896, стр. 121, № 656, табл. VII.
3. MAP, № 34, 1914, табл. ХШ.
4. Bela Postа. Ук. соч., рис. 149.
5. Атлас к Трудам I AC, M., 1871, табл. XXX, рис. 30.
6. Там же, рис. 31.
7. И. А. Хайновский Расколки великокняжеского двора древнего града Киева. Киев, 1893, стр. 36—40, табл. XX.
8. Сабли найдены в камерах, по устройству, погребальному обряду и инвентарю совершенно аналогичных салтовским. В камере №1 — сабля в обломках, и камере № 5 она лежит слева от покойника, длина ее — 107 см, в том числе рукоятка — 14 см; стержень ее скошен. Архив ИИМК, д. 147, 1927 г., лл. 11—14.
9. Е. И. Крупной. Из итогов археологических работ (по материалам Северо-Кавказской экспедиции ГИМ в 1935 г.). Изв. Северо-Осетинского научно-иссл. ин-та, т. IX. Орджоникидзе, 1940.
10. КСИИМК, XLV, 1952, стр. 93, рис. 39, 1.
11. КСИИМК, XLI, 1951, стр. 99а, рис. 30, 4.
12. КСИИМК, XXIX, 1949, стр. 78, рис. 14, 15.
13. Материалы по археологии Мордвы. Моршанск, 1952, стр. 208, 209, 220, 221, табл. XXIV, XXV, XXXVI, XXXVII.
14. В. А. Гринченко. Памятка VIII ст. коло с. Вознесенки на Запоріжжі. «Археолоія», III. Київ, 1950, стр. 42 и сл., рис. 4, 13, 14.
15. Г. Ф. Корзухина. Ук, соч., стр. 81, рис. 3.

-146-


Сабли из Елизаветинского могильника, Моршанского района, Тамбовской области; раскопки П. П. Иванова — 2.
Сабля из хутора Прогоня у с. Первомай, Харьковской области — 1 1 (рис. 2, 3).
Кинжал, сделанный из сабли с обломанным концом. Найден на территории Волжской Булгарии, в Билярске. Коллекция Лихачева. Казанский музей 2 (рис. 2, 2).
Сабли, найденные П. X. Михайловым в 1950—1951 гг. близ города Стерлитамака Башкирской АССР — 3 3.
Сабля из села Арцыбашево, Рязанской области — 1 4 (рис. 4, 2).
Сабли нз Курманского могильника, раскопки А. С. Уварова, хранятся в ГИМ — 3 (рис. 3, 11 — 13).
Сабля из могильника Дегва, Сергакалинского района, АзССР; раскопки К. Ф. Смирнова, 1951 г. — 1.
Сабля из Малышевского могильника, Селивановского района, Владимирской области, найденная А. С. Калугиным в 1938 г. — 1 5 (Ивановский музей, рис. 4, 3).
Таким образом, исследуя древнейшие сабли Восточной Европы, следует иметь в виду не 31 саблю, как это делал Арендт, а по меньшей мере сто сабель 6. Из сабель, которые мы добавили к сводке В. Арендта, 29 были известны в 1934 г. Чем же объяснить, что В. Арендт в работе, специально посвященной раннесредневековым саблям Восточной Европы, использовал лишь половину доступного ему материала? Вопрос этот
связан с общим характером работы В. В. Арендта, со значительной предвзятостью и односторонностью ее.


Рис. 4. Раннесредневековые сабли.
1 — сабля из могильника у совхоза «Красний Восток»; 2 — сабля аз Арцыбашева; 3 — сабля из Малышевского могильника.

----------------
1. Сабля найдена во время лесопосадок в 1948 г. Общая длина ее — 89 см, длина стержня рукоятки — 5,5 см, перекрестие — второго типа (см. стр. 135), елмань длиной 23,8 см.
2. Приношу глубокую благодарность А. М. Ефимовой, предоставившей мне фотографию кинжала.
3. П. Ф. Ищериков. Аланский могильник близ г. Стерлитамака. КСИИМК, XLVII, 1953, стр. 78.
4. А. Л. Мопгайт. Археологические заметки. КСИИМК, XLI, 1952, стр. 124.
5. Приношу глубокую благодарность А. Ф. Дубынину за сведения об этой сабле и рисунок ее А. Л. Монгайт упоминает еще две сабли, найденные в бассейне р. Оки, — в Пальновском и Кулаковском могильниках; см. А. Л. Монгайт. Из история населения бассейна среднего течения Оки. СА, XVIII, 1953, стр. 170.
6. В 1950—1953 гг. ряд сабель найден в Верхнем Прикамье (Певолинский, Усть-Иргинский, Деменковский и Редикорский могильники). Указанным списком отнюдь не исчерпаны восточноевропейские сабли раннего средневековья. Я вполне согласен с Г. Ф. Кораухиной, которая говорит, что «в литературе часто встречаются указания на находки сабель, изображения которых не приведены, поэтому без осмотра этих находок в музеях сказать о них что-нибудь трудно. Так, очень возможно, что к этой же группе принадлежат клинки, найденные в б. Харьковской, б. Полтавской губерниях и других местах» (Г. Ф. Корзухина. Ук. соч., стр. 75).

-147-



Рис. 5. Сабли из Крюковско-Кужновского могильника.

Направленность работы определяется уже самим заглавием «Turkische Sabel...». При освещении общеисторических вопросов Арендт полностью следует выводам А. А. Захарова, изложенным в статье «Beitrage zur Frage der turkischen Kultur der Volkerwanderungszeit», опубликованной в том же номере «Archaeologia Hungarica». А. А. Захаров связывает появление сабли в Южной России с вторжением из Азии мадьяр, которые жили до этого в районах Камы и Вятки (в бывших Пермской, Вятской и, возможно, Тобольской губерниях), куда они в свою очередь явились с юга. Мадьяры, по Захарову, испытывали значительные тюркские влияния, одним из проявлений которых и явилось появление у них сабли — оружия, сформировавшегося где-то в Центральной Азии или на Дальнем

-148-


Востоке. На юге России сабля столкнулась с местной формой оружия — длинным сарматским мечом — и постепенно его вытеснила.
Историческая концепция А. А. Захарова получила уже в свое время должную отповедь со стороны М. И. Артамонова 1. Здесь я коснусь лишь конкретного материала, который используется В. Арендтом для подтверждения и развития захаровской концепции.
Восточное происхождение всех использованных В. Арендтом сабель для него — вне сомнения. Все эти сабли, по его мнению, объединяются двумя признаками:
1) принадлежностью к одному, сравнительно короткому времени, т. е. к концу VIII — IX в.;
2) инородностью для Восточной Европы, полным отсутствием связи с местным оружием. Именно салтовские сабли В. Арендт считал первыми саблями русских степей. «Начиная с культуры Донецкого района,— пишет он,— эта сабля, названная хроникой Алкуина (796 г. н. э.) гуннским мечом, господствовала в течение столетий в русских степях» 2.
Уже первое положение В. Арендта не может считаться окончательно доказанным. Автор не анализирует соответствующие комплексы и ограничивается лишь самыми общими, часто очень нечеткими датирующими данными (стиль украшений, находки отдельных монет и т. д.). Примером крайне поверхностной датировки является отнесение к IX в. сабли из Новороссийска на основании находки вместе с ней диргема IX в., тогда как весь комплекс и особенности формы самой сабли позволяют отнести ее к X—XI вв. Поэтому, как мне представляется, совершенно права Г. Ф. Корзухина, разделившая раннесредневековые сабли Восточной Европы на две хронологические группы — группу VIII—IX вв. и группу X—XI вв. 3
Доказывая второе свое положение, В. Арендт опирается на следующие факты:
1) существование на Востоке (Алтай) оружия близкой формы (имеется в виду меч на Сросткинского могильника) в изображений сабель на так называемых «каменных бабах»;
2) наличие на рукоятках четырех восточноевропейских сабель (трех кавказских и так называемого «меча Карла Великого») остатков кожи ската (Trygon Sephon) — рыбы, характерной, по его мнению, для дальневосточных морей;
3) наличие восточных мотивов в орнаментике рукояток ножен сабель и сопровождающего инвентаря.
Прежде чем перейти к разбору этих доказательств, остановлюсь еще на одном вопросе, характерном для методики В. Арендта. Основным признаком, объединяющим рассматриваемые им сабли, Арендт считает форму рукояти. Ей он уделяет в своей работе основное внимание. Хотя типологического анализа В. Арендт и не производит, самый метод подхода его к материалу является формально типологическим. Перекрестия сабель он делит на следующие типы:
1. Концы перекрестия как бы опущены вниз. Такое впечатление достигается благодаря тому, что верхний край перекрестия изогнут под углом и образует посредине острый выступ, в то время как нижний край либо горизонтальный, либо, подобно верхнему, обращен углом вверх. Концы перекрестия обычно шарообразны. Эволюция этого типа идет по пути опускания перекрестия вниз.

----------------
1. М. И. Артамонов. Ук. соч.
2. W. Arendt. Ук. соч., стр. 48.
3. Г. Ф. Кораухина. Ук. соч., стр. 75.

-149-


2. Перекрестие совершенно прямое, расширенное в середине, суженное к концам. В центре иногда — аппликация в виде четыреугольной пластинки.
Подобное деление закономерно для различия двух близких типов. Достаточно сравнить рукоятку загребинской сабли, имеющей перекрестие первого типа, с рукояткой майкопской сабли, представляющей второй тип, чтобы увидеть, как невелики различия между ними. Перекрестия обоих типов встречены у сабель, одинаковых не только по форме полосы, но и по форме навершия. А между тем на основании этого деления В. Арендт делает заключение такого рода: «Что касается второго типа перекрестия, то мы можем принять, согласно Золтану Тоту, что он находится в связи с аварской саблей» 1. Такое утверждение не ново: не только Тот, но и Хампель задолго до Арендта связывали первый вид перекрестия с венграми, а второй — с аварами. Материал, использованный в работе В. Арендта, противоречит подобному выводу, и повторение его здесь по меньшей мере бездоказательно.
Навершия В. Арендт делит на четыре типа:
1) навершие округлое наверху, с двумя отходящими вниз боковыми выступами с заклепками, прикреплявшими навершие к стержню рукояти; в профиле такое навершие грушевидное;
2) навершие в виде овальной коробочки или, — по Арендту, — в виде шляпы;
3) навершие в виде усеченного конуса, перевернутого основанием кверху;
4) смешанные навершия; усеченный конус, но не перевернутый, с боковыми выступами (загребинская сабля), «шляпа» с боковыми выступами (майкопская сабля).
Сопоставляя указанные типы с салтовскими навершиями, легко заметить, что в Салтове представлены почти все основные типы. Тип первый, по Арендту, соответствует третьему типу наверший салтовских сабель; тип второй — первому салтовскому типу, тип третий — четвертому салтовскому. Отметим, что полного соответствия между формами навершия и перекрестия нет: с одним и тем же перекрестием найдены разные навершия, и наоборот.
Менее всего внимания В. Арендт уделяет полосе. Он считает ее нехарактерным, неподвижным элементом 2. В этом, как мне представляется, — основная порочность работы, причина ее односторонности и оторванности от общей истории оружия. Изучение формы оружия должно быть теснейшим образом связано с назначением его, с теми условиями, которые его породили. А для решения этих вопросов детали рукояти являются признаками далеко не первой важности.
Главной частью сабли, как и ее предшественника — меча, всегда была полоса. Общий уровень развития металлургии определенной эпохи, воинская тактика, боевой строй, состав наступательного и оборонительного вооружения — все это отражалось прежде всего на полосе; различная тактика сообщала ей определенное назначение и в соответствии с этим менялась ее форма. В этой связи можно вспомнить эволюцию меча бронзового и раннего железного века Центральной Европы, воссозданную Ж. Дешелеттом в связи с изменениями воинской тактики 3. Значение формы и величины полосы меча показано им весьма убедительно;

----------------
1. W. Агеndt. Ук. соч., стр. 62.
2. Там же, стр. 59.
3. J. Dechelette. Manuel d'archeologie prehistorique, celtique et gallo-romaine. Vol. II, 1910, стр. 199—215; vol. III, 1927, стр. 211—218, 612-642.

-150-


именно полоса реагировала на переход от колесничной тактики к конной и т. п. Рукоять в известной мере зависела от полосы, положение стержня рукояти было важным фактором в формировании сабли, но детали ее изменялись более свободно и менее закономерно. Формы рукояти, безусловно, важны для истории оружия, но в основе исследования должна лежать полоса.
Поэтому статья В. Арендта представляется мне лишенной фундамента. Исследование его посвящено очень ответственной теме. Описанные им сабли знаменуют переход к новому, не только по форме, но и качественно, виду оружия. Неизбежно возникает вопрос oб их происхождении, о причинах, обусловивших их появление. Автор оставляет эти вопросы без внимания, вернее, он считает их, безусловно, решенными уже с самого начала своего исследования, о чем говорилось выше.
Вернемся к доказательствам восточного происхождения сабли, ее инородности для Восточной Европы. Самыми серьезными данными, приведенными В. Арендтом, следует считать находки на Алтае оружия, близкого к рассматриваемому нами, а также изображений такого оружия на каменных изваяниях. Но это доказывает лишь факт наличия в интересующую нас эпоху сабель на Алтае, а отнюдь не алтайское происхождение восточноевропейских сабель. Не доказана должным образом и хронологическая «первородность» алтайских сабель. Восточные мотивы в орнаментике не могут считаться серьезным доказательством. На одном из частных примеров такой орнаментики я уже останавливался выше. Украшения, и особенно украшения оружия, всегда быстро распространялись, преодолевая самые дальние расстояния. Тем более это было возможно в VIII—IX вв., когда связи племен Северного Причерноморья с Востоком значительно усилились. Остается кожа ската. Но ее имели лишь четыре рукояти, да и для них она является второстепенным, абсолютно не характерным признаком. Наличие ее отнюдь не может означать, что сама сабля происходит из мест обитания указанной рыбы. Гораздо естественнее предположить ввоз самой кожи ската. Изделия местных мастеров из привозных материалов известны и в более ранние, и в более поздние эпохи. Так, хорошо известны поделки русских мастеров из скорлупы кокосовых орехов. Не считать же их по этому признаку привезенными из Африки или Индии! Распространение указанного В. Арендтом вида ската (Trygon Sephon) весьма широко: оно охватывает Красное море, берега Аравии, Индии, Цейлона, Бирмы, Малайского полуострова, Ост-Индии, Филиппин, Индо-Китая, Меланезии, Квинсленда, Нового Южного Уэльса. Основываясь на столь «определенном» признаке, пришлось бы немало попутешествовать по карте Азии в поисках места первоначального появления сабли. Кроме того, все четыре рукояти с кожей ската, в том числе «меч Карла Великого», хронологически моложе салтовских.
Выдвижение на первый план второстепенных признаков, односторонний и предвзятый подход к теме заставили В. Арендта оставить вне поля зрения ряд восточноевропейских сабель. Это отнюдь не случайное упущение: сабли эти не укладывались в рамки «восточных» признаков, изменяли картину «движения» сабли с востока на запад, входили в не удовлетворявшие В. Арендта комплексы, наконец, были слишком явно связаны с местной культурой (Борисовский могильник). В истории оружия В. Арендт оставался верен своей общей миграционистской схеме: сменился народ, — сменилось оружие; пришли мадьяры, сменили местные племена, и их сабли вытеснили местный сарматский меч. Этой схеме

-151-


подчинены и картографические, и хронологические «изыскания» В. Арендта. Мы уже говорили, что В. Арендт необоснованно сужает датировку сабель, относя к VIII—IX вв. материал VIII—XI вв. Такое сужение нужно автору для того, чтобы лишний раз подчеркнуть мадьярскую принадлежность сабель, с которой несовместима датировка их X и XI веками, так как мадьяры, как известно, покинули южную Россию в конце IX в. Этой же тенденции следовал В. Арендт и при составлении карты находок раннесредневековых сабель 1. Здесь центром мадьярского «культурного круга» 2 представлен Верхний Салтов, находки же сабель в Волго-Камском районе, Приазовье и на Северном Кавказе рассматриваются как следы мадьярских военных постов 3, или колоний (факторий) 4.
Эту мысль подхватил Н. Феттих 5, совершивший ряд ошибок националистического характера о писавший о расселении мадьярских племен из района Северного Донца в Волго-Камье. Между тем приведенная В. Арендтом карта распространения раннесредневековых сабель, отражающая якобы путь движения мадьярских племен, — грубая фальсификация. Находки сабель отнюдь не являются отрывочными следами движения одной племенной группы. Сабля имела значительно большое, почти сплошное распространение на огромной территории степей и лесостепи, населенной самыми различными племенами (рис. 6). Значительное число сабель В. Арендт, как мы уже видели, не учел. Кроме того, он не сделал никакой попытки выяснить хронологическое соотношение между отдельными находками: все сабли отнесены к одному времени. Таким образом, было достигнуто впечатление, что сабли появились в Восточной Европе неожиданно, единовременно, что начало их распространению положила «культура Донецкого района» 6. Салтовские сабли противопоставляются местным формам оружия, прежде всего сарматским мечам («Diese Waffe... verdrangt volletandig die Formen des in Sudrussland noch erhaltenen gebliebenen zweiscbneidigen sarmatischen Schwerten») 7. Места находок сабель представлены на карте Арендта в виде отдельных разрозненных пунктов, расположенных на путях расселения или передвижений мадьярских племен из единого центра — Салтова (Лебедии?). Для нас подобная схема неприемлема с начала до конца.
Непосредственно предшествовавшей и наиболее родственной сабле формой оружия был меч. Сабля является результатом эволюции определенного вида меча. Но вместе с тем сабля — оружие новое, отличия ее от меча весьма значительны. Отличия эти не исчерпываются особенностями формы сабли — однолезвийностью и изгибом полосы. Известен ряд форм оружия ближнего боя, которые нельзя назвать саблей, несмотря на наличие однолезвийной изогнутой полосы. Таковы тяжелые кривые мечи древнего востока, таковы махайры античного мира и фалькаты пиренейского латена. Более глубокая, принципиальная разница между мечом и саблей определяется характером удара. Удар меча — тяжелый, направленный по прямой сверху вниз. Движение руки с мечом можно хорошо проследить на памятниках изобразительного искусства: на античных рельефах и вазах, на миниатюрах древней Руси и т. д. Пехотинец

----------------
1. W. Arendt. Ук. соч., стр. 74, рис. 27.
2. Там же, стр. 74.
3. Там же, стр. 76.
4. Там же.
5. N. Fettich. Die Metallkunst der Landnehmenden Ungarn. Archaeologia Hungarica, XXI. Budapest, 1937, стр. 191.
6. W. Аrеndt. Ук. сот., стр. 48.
7 Там же.

-152-


чаще колет мечом, длинные рубящие мечи — принадлежность конницы, причем описанный удар не требует обязательного упора на стремена. Всадник не приподнимается в седле и не наносит косых секущих ударов. Вообще длинный кавалерийский меч до появления стремян был, видимо, оружием в основном противопехотным, рубка же в конном строю была явлением редким и по технике своей — примитивным. Всадники чаще рубили мечами пехоту.


Рис. 6.
Схема распространения раннесредневековых сабель на территории Европейской части СССР.
1 — места находон: 1 — Верхний Салтов: 2 — Воробьевка; з — Арцыбашево; 4 — Мордвиновский могильник; 5 — хутор Прогоня; 6 — Лядинский могильник; 7 — Мысхако; 8 — Новороссийск; 9 — Глебовка; 10 — Борисовский могильник; 11 —Агач-Кала; 12 —Танкеевка; 13— Биллярск; 14 — Загребино; 15 — Ильинское; 16 — Загарье; 17 — Киев; 18 — Тачанка; 19 — Россава; 20 — Энгельс; 21 — Черная Могила; 22 — Подгорное; 23 — Ново-Покровка; 24 — Тополи; 25 — Перещепино; 26 — Вознесенский могильнпк; 27— Красный Восток; 28 — Елизаветинский могильник; 29 — Борковской могильник; 30 — Крюковско-Кужновский могильник; 31 — Стерлитамакский могильник; 32 — Владимирские курганы; 33 — Городище, Владимирской области; 34 — Гочевский могильник; 35 — Курманский могильник; 36 — Дегвинский могильник; 37 — Северный Кавказ (Кобань, Галиат, Дуба-Юрт, Уми и др.); 38 — Малышевский район, Владимирской области.

В противоположность удару меча удар сабли скользящий, режуще-секущий. Благодаря протягиванию сабельный удар захватывает большую площадь, чем удар меча. Угол разреза саблей острее, чем угол разрубания мечом. Самый удар наносится иначе. Протягивание требует значительно большей свободы движения тела, руки и в особенности кисти, а следовательно, и большей устойчивости всадника в седле.
Рукоять сабли образует угол (у ранних сабель около 30°) с лезвием, что усиливало эффект секущего удара. Этой же цели служила елмань, определявшая наиболее рациональное размещение центра тяжести 1. Изгиб полосы, наличие елмани, наклонное положение рукояти

----------------
1. Т. Anda. Recherches archeologiques sur la pratique medicale des Hongrois. Acta archaeologica, tom. I, fasc. 3—4. Budapest, 1951, стр. 304.

-153-


и, наконец, значительная длина сабли (до 1 м) приводят к правильному распределению тяжести оружия при ударе. Сам удар имеет круговой характер, сила его нарастает с увеличением длины протягивания. При рубке с коня всадник должен обязательно опираться на стремена. Длинный тяжелый меч был принадлежностью тяжеловооруженных воинов, он соответствовал всему характеру и темпу их боя. В отдельных случаях меч мог пробивать броню, хотя общим правилом это считать нельзя. Сабля же — характерное оружие легковооруженных конных воинов. В борьбе с тяжеловооруженным противником она уступает мечу, но зато значительно превосходит его в борьбе с легковооруженным. Она легче, лучше сохраняет силы и подвижность воина, удар ее страшнее для лишенного брони врага. По сравнению с мечом сабля была облегчена за счет сужения полосы и устранения второго лезвия, которое потеряло всякий смысл при изогнутой полосе. Можно полагать, что лезвие сабли было значительно долговечнее лезвий меча, которые тупились и зазубривались о вражескую броню (последнее обстоятельство являлось одним из факторов, обусловливавших двулезвийность мечей).
Как и длинный меч, сабля характерна для кавалерии, но рубят ею не только пехоту. Рубка в конном строго стала более распространенной и сложной, она соответствует стремительному темпу кавалерийского боя.
Где же происходила эволюция определенных форм мечей, приведшая к появлению сабли?
Возможность подобной эволюции на Востоке я отнюдь не отрицаю. Но понятие «Восток» должно быть конкретизировано. Тяжелые мечи раннесредневекового Китая не дают никаких оснований предполагать возможность появления в Китае сабель в VIII—IX вв. Индия узнала саблю вместе со всем мусульманским миром не ранее XIV в. Подробнее следует остановиться на Иране и других областях Передней и Средней Азии, входивших в эту эпоху в состав Арабского халифата.
Еще совсем недавно мы не имели почти никаких сведений об оружии халифата. Только этим можно объяснить возникновение мифа о «мусульманской сабле», получившего столь широкое распространение как в научной, так и в художественной литературе. Замечательный клад оружия, найденный Халил-Этем-беем в Топкапу-Сарае в 1928 г., дал, наконец, представление об истинном вооружении войск халифата 1. Неопровержимо доказано, что на протяжении первых семи веков гиджры у арабов и персов безраздельно господствовал длинный тяжелый меч, сабель же не было вовсе. Сокровищница сохранила замечательные образцы мечей с надписями их владельцев. Среди них имя современника Мухаммеда Соад ибн Убада, имена халифов Омейада Омара ибн Абд-аль-Азиза (719 г.), ибн Абд-аль-Малика (724—743 гг.), Абу-Ахмед-аль-Мустасима, правившего с 1242 по 1258 г. Наличие у арабов мечей совершенно закономерно. Как большинство кочевых народов, они в значительной мере восприняли материальную культуру завоеванных ими оседлых народов, прежде всего Ирана. В Иране в эпоху раннего средневековья был распространен длинный меч, известный по сассанидским рельефам 2 и по монетам Шапура I, Ормизда I и Варахраяа II 3. На

----------------
1. Hans Stoсklein. Die Waffenschatze im Topkapu Sarayi Muzesi zu Istambul. Ars Islamica, vol. I, p. 2, 1934, стр. 200—218; А. В. Арциховский. Введение в археологию. M., 1947, стр. 150.
2. На портрете Шапура I (Нerzfeld. Archaeological history of Iran. 1941, стр. 80); воины — с длинными мечами (там же, табл. XII).
3. К. В. Тревер. Художественное значение сассанидских монет. ТОВЭ, т. I. 1941, табл. VI 2, 4 и др., стр. 268.

-154-


территории бывших римских провинций основной формой рубящего оружия была спата — длинный обоюдоострый меч. Длинный меч вполне соответствовал тяжелому и весьма совершенному доспеху арабов, известному нам по памятникам изобразительного искусства. Как и во все времена своего существования, меч у арабов был наиболее почетным оружием. В геральдике он доминирует вплоть до конца XIV в 1. Макризи упоминает изображение меча на монетах Муавии. Вплоть до конца мамелюкского периода он употреблялся как инвеститура султана или халифа 2. Во времена крестовых походов тяжелым мечам европейских рыцарей были противопоставлены такие же мечи мусульман. И лишь в XIV в. появляются первые сабли. Штоклейн, издавший часть упомянутой выше сокровищницы, и Майер несколько расходятся в определении точной даты появления сабли на Ближнем Востоке. Первый считает таковой вторую половину XIV в. Он пишет, что лишь в конце XIV в. у персов появились первые сабли, вначале слабо изогнутые и только с 1600 г. — со значительной кривизной 3. Относительно турецкого оружия он писал, что оно смыкается с обычными персидскими и центральноазиатскими формами и лишь к XV в. приобретает специфически турецкую форму 4. Турецкие сабли Махмуда II (1451—1481 гг.) еще очень слабо изогнуты, специфическую форму и широкое распространение они получают, лишь начиная с XVI в. Наконец, в Египте первые сабли появились не ранее второй половины XV в.; до них там бытовали прямые, но однолезвийные мечи (палаши). Первые сабли сосуществовали с мечами и далеко не сразу вытеснили их. Майер в указанной выше работе в общем солидаризируется со Штеклейном, но временем появлении сабли в Иране считает не конец, а начало XIV в., однако никаких доказательств этому не приводит.
Таким образом, и арабский Восток должен быть вместе с Индией и Китаем исключен из числа возможных центров происхождения сабли VIII—IX вв. Вместе с ними исключаются почтя все побережье Индийского океана и значительная часть тихоокеанского; кстати, тем самым исключается подавляющее большинство мест обитания ската.
Итак, понятие «Восток» для интересующей нас темы ограничивается Южной Сибирью и Средней Азией. Но для решения вопроса непосредственно о восточноевропейских саблях мы находим материал значительно ближе, на территории южнорусских степей, там, где наиболее тщательно и последовательно изучены сарматские и прежде всего позднесарматские памятники.
Весьма благодарным для нашей темы является материал степей Нижнего Поволжья и Южного Приуралья. Мечи этого района обстоятельно и систематически исследованы К. Ф. Смирновым 5. Им создана стройная и убедительная схема истории этих мечей. В значительной мере я буду следовать построению К. Ф. Смирнова.
Исследования последнего времени изменили взгляд на историю южнорусских мечей скифо-сарматской эпохи. Прежде почти безраздельно господствующей формой скифского меча считался акннак — короткий,

----------------
1. L. A. Mayer, Saracenic arms and armor. Are Islamica, vol. X, 1943, стр. 8 и сл.
2. Там же.
3. Hans Stосk1еin. Ук. соч., стр. 208.
4. Там же, стр. 203.
5. К. Ф. Смирнов. Сарматские курганные погребения в степях Поволжья в Южного Приуралья, 1945. Рукопись, стр. 210 и сл.

-155-



Рис. 7. Длинные кавалерийские мечи скифского и сарматского времени из Курганов Поволжья.

более колющий, чем рубящий меч, и по названию и по форме своей сходный с персидскими мечами «Περσιχόν έίφος τόν άχ ινάην χαλέουοι» 1 Теперь же все больше начинают обращать внимание на наличие, наряду с описанным, мечей иной формы. Это длинные рубящие кавалерийские мечи. Среди скифских древностей Поднепровья таких мечей пока очень немного, и они представляются исключительным явлением среди массы

----------------
1. Herod., VII, 54.

-156-


коротких мечей 1. Иную картину мы видим в восточной части южнорусских степей. У савроматов Нижнего Поволжья и Южного Приуралья еще в скифское время был распространен длинный рубящий меч, часто имеющий, как и акинак, сердцевидное перекрестие. К. Ф. Смирнов приводит пять примеров таких мечей с характерными скифскими рукоятями и длинными, превышающими 1 м, полосами 2. Два таких меча представлены на рис. 7, 1, 2. Первый меч найден в погребении № 3 кургана № 12 юго-восточной группы у г. Энгельса и хранится в Саратовском музее. Длина его полосы — 117 см (рис. 7, 1). Второй меч, также из Саратовского музея (№ 116), сохранился не полностью, длина его примерно та же (рис. 7, 2).
Дальнейшее развитие древней формы длинного меча мы видим в прохоровской культуре, где длинные мечи, как и в скифское время, сосуществуют с короткими 3. Встречаются длинные мечи и в диагональных погребениях с южной ориентировкой костяков 4, а начиная со II в. н. э. здесь, как и на всей обширной территории южнорусских степей, длинный, преимущественно рубящий меч получает широкое распространение и становится господствующей формой. На Боспоре же длинный меч сарматского образца становится господствующим с I в. до в. э. — I в. н. э. 5 Этот меч хорошо известен в археологической литературе, но в большинстве случаев рассматривается как явление новое, не связанное с предшествующей историей скифо-сарматского оружия. М. И. Ростовцев центром происхождения этой формы меча считал античные города Причерноморья и самый меч именовал кубанско-пантикапейским. Пантикапейское происхождение длинного меча поддерживал и П. Д. Рау; он, кроме того, указывал на соответствие этой формы иранскому мечу римского времени и искал корень его формы в позднем латене. Гинтерс считал меч специфически сарматским, указывая на широкое распространение его в иранском мире. Однако и он совершенно не учитывал самобытного развития местных форм. Длинный меч, по его мнению, появился далеко на иранском Востоке и появился в южнорусских степях вместе с пришедшими туда новыми иранскими племенами, как он рассматривает сарматов. К. Ф. Смирнов подвергает последнее положение Гинтерса справедливой критике. «Данные археологии,— пишет он,— говорят за то, что не в эпоху эллинизма... с востока пришла в заволжские и приуральские степи новая форма железного меча с длинным лезвием, а издревле, т. е. с появлением здесь железной индустрии, длинный меч был известен населению Поволжья и более восточных областей. Он-то и мог послужить прототипом для формирования позднесарматской модели меча без перекрестия и без навершия, конечно, пройдя длинный путь развития, проследить который этап за этапом не удается» 6. Ход рассуждения К. Ф. Смирнова представляется мне совершенно правильным. Действительно, в Поволжье можно говорить о длительной традиции, о непрерывном процессе развития длинного меча. Проследить этот процесс в деталях и построить четкий эволюционный ряд мы пока не можем,

----------------
1. Примеры: а) меч на «Старшой Могилы» — Д. Я. Самоквасов. Могилы Русской земли, стр. 97, №1365—1368; б) меч из г. Чугуева — W. Ginters. Das Schwert der Skythen und Sarmaten in Südrussland. 1926, табл. XIX; в) там же, табл. XVIII.
2. К. Ф. Смирнов. Ук. соч., стр. 229, 230.
3. М. И. Ростовцев. Курганные паходные Оренбургской области эпохи раннего и позднего эллинизма. МАР, № 37, 1918, стр. 57.
4. К, Ф. Смирнов. Ук. соч., стр. 239.
5. Н. И. Сокольский. Боспорские мечн. МИА, № 33, 1954, стр. 147 и сл.
6. К. Ф. Смирнов. Ук. соч., стр. 229.

-157-


данных для этого еще недостаточно. Но основные вехи его намечены К. Ф. Смирновым с большой убедительностью. Поволжье и Приуралье относятся к областям сарматского мира, наилучшим образом изученным. Быть может, дальнейшие исследования значительно расширят территорию формирования длинного сарматского меча. Но пока данных для такого расширения нет. На Кубани длинные мечи известны с эллинистического времени, причем здесь мы встречаемся сразу с законченной, развитой формой (меч из Буэровой могилы 1, меч из станицы Псебайской, Майкопского района 2). Мало известны длинные мечи раннего времени и в Пантикапее. Римская спата получила широкое распространение лишь, веком позже, с III в. н. э. 3 Можно предполагать, что жители Боспора сами заимствовали длинный меч у сарматов 4. Однако весьма вероятно, что в Крыму и на Кубани этот меч получил специфическое оформление в виде круглого плоского навершия из полудрагоценного камня или стекла 5. В волжско-уральских степях подобное навершие — очень большая редкость.
Абсолютно беспочвенным представляется сравнение сарматского меча с германским (П.Д. Рау) 6.В эпоху позднего латена на территории распространения германских племен бытовал обычный длинный латенский меч. Сколько-нибудь оригинальных местных форм не было. С известным основанием может считаться специфически германским тяжелый однолезвинный меч, отсутствовавший у кельтов, но ничего общего с сарматским мечом он не имеет. Длинные мечи латена II и III были чрезвычайно широко распространены. В 1946 г. П. Н. Шульц нашел превосходный латенский меч в Крыму, в Неаполе Скифском 7. Но латенские мечи с округленным или слабо заостренным концом, с очень характерным перекрестием, резко отличаются от длинных рубяще-колющих мечей сарматов; формирование мечей последних явилось результатом издревле существовавшей местной формы, они не нуждались в воздействии отдельных иноземных «пришельцев», каким являлся меч из Неаполя Скифского.
К. Ф. Смирнов упоминает 22 длинных сарматских меча, найденных в Поволжско-Приуральском районе 8 (рис. 7, 3—11). Их длина колеблется от 0,70 до 1,15 м. Ширина основания — 4—6 см. Конец острый, сужение постепенное, продольного ребра нет. У основания своего полоса переходит в узкий черенок, который часто снабжен в середине отверстием для заклепки. К. Ф. Смирнову удалось выделить ряд вариантов длинных мечей. Эти варианты свидетельствуют о наличии нескольких форм, легших в основу формирования длинного сарматского меча. С другой стороны, они располагаются в хронологической последовательности. Ряд мечей сведен К. Ф. Смирновым в таблицу, которую я публикую с любезного разрешения автора (рис. 7).

----------------
1. W. Giatегs. Ук. соч., табл. ХХIIIа; МАР, «№ 37, 1918, табл. 3.
2. М. И. Ростовцев. Скифия и Боспор. Л., 1925, стр. 609; ОАК за 1895 г., стр. 135.
3. Р. Соuissin. Les armes romaines. Paris, 1926.
4. H. И. Сокольский. Ук. соч., стр. 168.
5. К. Ф. Смирнов. Ук. соч., стр. 239.
6. Таи же, стр. 239 и сл.
7. П. П. Шульц. Мавзолей Неаполя Скифского. М., 1953, табл. VII.
8. Это число увеличилось в результате исследований последних лет. В качестве примера укажу превосходный длинный меч с прямым перекрестием и антенновым навершием, найденный И. В. Синицыным в 1950 г. в могильнике Кара-Оба, в низовье Узеней (курган № 11, погребение 2). В 1953 г. В. П. Шилов нашел два меча в Калиновском могильнике, Пролейского района, Сталинградской области. Ряд мечей навден К. Ф. Смирновым в Сталинградской области в 1951—1954 гг.

-158-


Все эти варианты сохраняют рубящую функцию оружия как основную. Полосы мечей не отличаются массивностью, переставая соответствовать тяжелому вооружению сарматов, хорошо известному как по письменным, так и по археологическим данным. Обоснование этому следует искать в специфике военной истории сармато-аланскпх племен и прежде всего их восточной группы племен степей Нижнего Поволжья и Южного Приуралья. Им раньше и более других племен Северного Причерноморья приходилось сталкиваться с легковооруженной конницей азиатских кочевников, главными преимуществами которой были подвижность, стремительность и неуловимость.
Уже в первые века нашей эры до Нижнего Поволжья, Северного, а может быть, и Северо-западного Прикаспия докатывается первая волна азиатских племен, переместившихся в результате гуннского нашествия. Об этом свидетельствуют античные авторы Дионисий (середина II в.) 1 и Птолемей (вторая половина II в.) 2, а также могильники кенкольского типа на Нижней Волге 3. С тех пор началась длительная и упорная борьба сармато-аланских племен с гуннами и другими азиатскими племенами, все более усиливавшими свой натиск. В конце IV в. новая, наиболее мощная волна гуннов сломила сопротивление как прикаспийских, так и приазовских аланов и хлынула в Северное Причерноморье. Современники оставили нам достаточно четкие сведения о гуннской тактике. «Будучи чрезвычайно легки на подъем,— пишет Аммяан Марцеллин, автор конца IV в., — они иногда неожиданно и нарочно рассыпаются в разные стороны и рыщут нестройными толпами, разнося смерть на широкое пространство; вследствие их необычайной быстроты не случается, чтобы они нападали на укрепление пли грабили неприятельский лагерь. Их потому можно называть самыми яростными воителями, что издали они сражаются метательными копьями..., а в рукопашную рубятся, очертя голову, мечами и, сами уклоняясь от удара кинжалов, набрасывают на врагов крепко свитые арканы для того, чтобы опутав члены противников, отнять у них возможность усидеть на коне или уйти пешком» 4. Клавдий Клавдиан особо подчеркивает, что гунны «отличаются необыкновенной подвижностью, но без всякого порядка, и нежданными обратными набегами» 5. Евсевий Иероним с ужасом повествует о «рое гуннов, которые, летая туда и сюда на быстрых конях, все наполнили резней и ужасом» 6.
Современники, таким образом, согласно рисуют нам войско гуннов как легкую кавалерию, подвижную и стремительную, действовавшую рассыпным строем и вооруженную такими специфическими видами оружия, как дротики, арканы и т. п. Длительное соприкосновение с гуннскими племенами, упорные войны с ними не могли не вызвать самых существенных изменений в тактике сармато-аланского населения нашего юго-востока. В I—II вв. н. э. основу аланского войска составляла тяжелая конница; воины были защищены тяжелой броней и снабжены не менее тяжелый наступательным оружием. Это неоднократно подтверждается античными авторами. Корнелий Тацит, описывая вторжение роксалан в Мезию, объясняет катастрофический разгром их именно излишней тяжестью вооружения. «В сырой день и на растаявшем льду, —

----------------
1. SG, I, вып. 1, стр. 186.
2. Там же, стр. 232.
3. И. В. Синицын. Археологические раскопки на территории Нижнего Поволжья. Саратов, 1947, стр. 29.
4. Amm. Marc. XXXI, 2,8—9; SG, II, вып. 2, стр. 338.
5. Сlaud. Claudianus. In Rufinum; SG, II, вып. 2, стр. 378.
6. E u seb. H i erоn, 77; SC, II, вып. 2, стр. 368 и сл.

-159-


пишет он,— ни пики, ни очень длинные мечи их, которые они держат обеими руками (quos praelongos utraque manu regunt), не годились вследствие спотыкания коней и тяжести их «катафракт». Это прикрытие их вождей и всех благородных, составленное из железных пластин или очень твердой кожи, непроницаемое для ударов, но для упавших при натиске врагов неудобное при вставании...» 1. Однако к концу IV в. положение резко изменилось: Аммнан Марцеллин упоминает уже как один из отличительных признаков аланов то, что они «очень подвижны вследствие легкости вооружения и во всем похожи на гуннов, только с более мягким и более культурный образом жизни...» (...armorum levitate veloces, Hunisque per omnia suppares, verum victu mitiores et cultu latrocinando) 2. Как мы уже видела при анализе салтовского вооружения, эти данные письменных источников полностью согласуются с данными археологии. Специфические военные условия и соответствующие им изменения тактики вызвали, естественно, и изменения вооружения восточной группы сармато-аланских племен. Оборонительный доспех становится более легким, вместе с ним изменяется и наступательное оружие, в первую очередь меч. Столкновения легкооворуженной конницы, действующей рассыпным строем, рубка в конном строю изменили назначение меча и характер его удара. Меч изменяется в сторону облегчения приспособления к режуще-секущему удару, преимущества которого скоро стали очевидны. В соответствии с этим форма меча подвергается существенным изменениям. Двулезвийность стала излишней. Появились первые однолезвийные полосы, пока еще прямые. Они найдены Т.М. Минаевой в Поволжье в «курганах с сожжением» 3. Т.М. Минаева связывает эти памятники но инвентарю с позднесарматскими и датирует их IV—V веками по аналогии с инвентарем поздних керченских камер. Это — уже оружие, по характеру удара отличное от меча и являющееся переходной формой между мечом и саблей 4.
Новое оружие получает быстрое респространение: прямые однолезвийные полосы найдены в Борковском и Кузьминском могильниках, в Армеевском могильнике (V—VI вв.), в Новогригорьевке бывш. Александровского уезда, Екатеринославской губернии и т. д.
Усовершенствование этого оружия, дальнейшее приспособление его к режуще-секущему удару вызвали кардинальные изменения формы — появление изгиба полосы, вначале очень незначительного, и несколько скошенной постановки стержня рукояти.
Так возникли древнейшие сабли. В Восточной Европе их появление можно отнести к первой половине VIII в., а скорее всего — ко второй половине VII в. Об этом свидетельствует замечательная находка, сделанная Е. И. Крупновым в Галиатском могильнике в Дигории в 1935 г. Здесь, при одном из погребений в большом каменном склепе, была найдена «сабля железная, слабо изогнутая в нижней части, с прямым перекрестием у рукоятки. Общая длина — 90 см, длина рукоятки — 10 см, ширина сабли — 3,5 см, длина перекрестия — 9 см. На сабле сохранились небольшие куски бересты и деревянной обкладки. Никаких украшений деталей сабля не имеет. Находилась сабля слева у первого

----------------
1. Тасit. Historiae, I, 79.
2. Amm. Marc., XXXI, 21.
3. Т. Минаева. Погребение с сожжением близ Покровска. Ученые записки Саратовского университета, т. VI, вып. 3, 1927, стр. 92, табл. I, рис. 1.
4. А. П. Смирнов упоминает еще одну полосу, не только однолезвийную, но и с намечающимся изгибом, относящуюся к V—VI вв. и происходящую из кургана на р. Рось в Киевской области (ук. соч., стр. 64).

-160-


костяка, положенная вдоль туловища. Возможно, она в свое время висела на поясе» 1. Датировка этого погребения обоснована Е. И. Крупновым очень убедительно. «Серебряный арабский диргем, — пишет он, — битый в Басре в 81 г. гиджры (700/701 г. н. э.) без каких-либо следов использовании его не по назначению, отличной сохранности, с безупречно четкими, не стертыми надписями на сторонах, в данном случае является единственным и, безусловно, верным аргументом в утверждении даты погребения. Это VIII век. Больше того, указанная особенность его состояния — изумительная сохранность — позволяет с полной категоричностью утверждать, что захоронение в склепе состоялось в первой половине VIII в. и никак не позже, ибо трудно себе представать, что тонкий серебряный диргем мог пропутешествовать с юга от Басры до Кавказа более чем полсотню лет, прекрасно сохранив все детали чеканки» 2. Исследователь убедительно доказывает принадлежность галиатского склепа аланам. Находка в нем сабли, форма которой хорошо выражена и полностью сложилась, позволяет утверждать, что аланы знали этот вид оружия с самого начала VIII в., а возможно, и раньше — в VII в. К VII в. может быть отнесен знаменитый перещепенский меч. Г. Ф. Корзухина совершенно справедливо обращает внимание на то, что «он имеет легкую кривизну и, кроме того, он — однолезвийный, что заставляет именовать его «перещепинской саблей» 3. «Перещепинская сабля, — заключает исследователь, — по видимому, один из самых ранних экземпляров сабель этого типа, найденных в Восточной Европе» 4.
Чрезвычайно рельефно переход от меча к сабле прослеживается на материале Борисовского могильника, расположенного вблизи Новороссийска. В. В. Саханев с достаточным основанием относит этот могильник к зихам. Среди находок первой группы погребений имеются полосы двух типов: «1) длинные обоюдоострые мечи с шипами на рукоятях, указывающими на то, что сама рукоять делалась из какого-либо иного материала; найдено их три: один в погребении № 30 и два среди плантажных находок; 2) не менее длинные прямые сабли с лезвием на одной стороне; их найдено всего две, обе, к сожалению среди, плантажных находок» 5. В третьей группе погребений этого могильника найдено оружие, полностью аналогичное салтовскому. «Сабли, — пишет В. В. Саханев,— ее особенно длинные; в этой части могильника большей частью находились в сильно согнутом виде, лишь одна (погребение № 144) найдена не согнутою. Все они прямые, с лезвием лишь с одной стороны и рукоятью, покрывавшейся, вероятно, деревом, рогом или костью, о чем свидетельствуют оставшиеся на втулке шипы. Характерной чертой сабель надо считать то, что ось рукоятки не совпадает с осью клинка, так что рукоять слегка как бы пригнута по направлению к острию. Сабли найдены в погребениях № 90, 99, 108, 125, 134 и 144, Перекрестия у сабель все достаточно массивные. Формы их довольно разнообразны. В двух случаях попадались одни перекрестия без клинков (погребение № 94 и 100)» 6.
Перекрестия из Борисовского могильника повторяют обе основные формы салтовских перекрестий, как с расширяющимися, так и с суживающимися концами. Изгиб полосы, как и у салтовских сабель,

----------------
1. Е. Крупнов. Из итогов археологических работ. Изв. Северо-Осетинского научно-иссл. ин-та, 1940, т. IX, стр. 155, 156.
2. Е. Крупнов. Ук. соч., стр. 164.
3. Г. Ф. Корзухина. Ук. соч., стр. 75.
4. Там же, стр. 75.
5. В. В. Саханев. Раскопки на Северном Кавказе в 1911—1912 гг. ИАК, вып. 56, 1914, стр. 125 и сл., рис. 17.
6. Там же, стр. 143 в сл., табл. III, рис. 1, 2, 5 и 6; рис. 10 в тексте.

-161-


очень незначителен, а согнутое состояние полосы делало его почти незаметным, что и вызвало неправильное заключение В. В. Саханева о прямой ее форме.
В.В. Саханев датирует первую группу погребений VI веком 1, третью — VIII—IX веками 2. Датировки его достаточно обоснованы. Чрезвычайно важно для нас справедливое заключение В. В. Саханева о принадлежности могильника «одной и тоже же народности» 3, о преемственности между тремя группами, о развитии одной культуры, представленной в могильнике. Здесь очень ярко представлены переход от меча к сабле и формирование последней на местной основе.
Если сабли VII — начала VIII в. на нашей территории пока единичны 4, то ко второй половине VIII—IX вв. относится уже значительно большая группа сабель. Типологически они смыкаются с более ранними, но формы их становятся более четкими и приобретают ряд специфических черт. Появляется елмань. Стержень рукояти несколько скошен в сторону лезвия, что также связано с режуще-секущим характером удара. Эта особенность может быть отмечена уже у перещепинской сабли; у сабель VIII—IX вв. она наличествует далеко не всегда и выражена еще очень слабо, значительно сильнее она выражена у более поздних сабель. Кроме того, у некоторых сабель VIII—IX вв. рукоятка получает специфическое оформление.
Анализ соответствующих комплексов позволяет отнести к этой группе загребинскую 5, воробьевскую 6 и танкеевскую 7 сабли, сабли из Борисовского могильника, сабли из Тополей (рис. 3, 7), Ново-Покровки (рис. 3, 5—6), Крюковско-Кужновского могильника [рис. 5; одна из сабель этого могильника (погребение 205) найдена с аббасидской монетой 756 г.], Подгоровского могильника, некоторые кавказские сабли (из Кобани, из могильника Дуба-Юрт и др.), сабли из Вознесенского могильника. К этой же группе должны быть отнесены сабли Салтовского могильника. Правда, в Салтове нет погребений, в которых сабля была бы найдена непосредственно с монетой. Но, как уже указывалось выше, погребения с саблей, как правило, сопровождались богатым и характерным инвентарем. Комплекс этот — набор штампованных поясных и обувных блях с сильно стилизованным растительным орнаментом, лапчатые перстни со вставкой, тонкие проволочные браслеты, серьги с навершием и привеской, ажурные привески, конское снаряжение, кувшины и пр. — может быть с уверенностью датирован второй половиной VIII в. — IX веком 8. В Салтовском могильнике этот комплекс не менее 30 раз найден с монетами, относящимися к одному и тому же промежутку времени, причем промежутку очень короткому, охватывающему примерно 50 лет (между 770 и 820 гг.). Более ранние монеты встречаются значительно реже; почти во всех случаях они были найдены вместе с более поздними аббасидскими диргемами. Монет середины и второй половины IX в. нет совсем, что представляется достаточно показательным при большом числе

----------------
1. В. В. Саханев. Ук. соч., стр. 160.
2. Там же, стр. 165.
3. Там же, стр. 165.
4. К указанным двум могут быть прибавлены сабли из Арпыбашева и из совхоза «Красный Восток». Анализ этих комплексов см. в указанных выше статьях А. Л. Моягайта и А. Б. Алиховой.
5. Г. Ф. Корзухина. Ук. соч., стр. 75, табл. III, 4а, 4б.
6. Там же, табл. III, 3.
7. Там же, табл. III, 10.
8. Н. Я. Мерперт. О генезисе салтовской культуры. КСИИМК, XXXVI, 1952, стр. 24, 25.

-162-


найденных в Салтове монет (свыше 60). Правда, В. Е. Данилевич среди находок из раскопок В. А. Бабенко в 1901 г. упоминает саманидский диргем X в. 1 но ни место находки, ни комплекс, ни точное определение монеты не указаны; поэтому данное сообщение В. Е. Данилевича вызывает большие сомнения. Монеты, как правило, сопровождают поразительно близкие комплексы 2. Очень значительным аргументом в пользу указанной выше датировки являются находки близких салтовским комплексов в северокавказских памятниках только с монетами VIII в. Между тем эти могильники существовали значительно дольше Салтовского; в них можно выделить комплексы более ранние и более поздние, что вполне согласуется с многочисленными монетами, сопровождавшими комплексы.
Еще более многочисленна, как правильно указывает Г. Ф. Корзухина, группа сабель X—XI вв. «Целая серия их найдена на Северном Кавказе, а также в Поволжье, в б. Курской, б. Тамбовской, б. Владимирской губерниях и Прикамье» 3. Форма сабли получает дальнейшее развитие. Увеличивается изгиб полосы, появляется дол, увеличивается и становится обязательным наклон стержня рукояти. Концы перекрестия несколько опускаются вниз. К этому времени относятся древнейшие оригинальные формы славянских сабель, открытие при раскопках в Киеве и других местах 4.
К. Ф. Смирнов пишет: «К концу периода своего существования в Поволжье длинный двулезвийный сарматский меч сталкивается с новой формой рубящего оружия, которое послужило прототипом для грозной сабли тюрко-монгольских завоевателей эпохи переселения народов. Это однолезвийные мечи с одним клинком» 5. Думаю, что К. Ф. Смирнов допускает здесь некоторую неточность. Сарматский меч не столкнулся с новой формой, а дал ей начало; эволюция его собственной формы привела к созданию нового, качественно отличного оружия. Основные звенья этой эволюции мы проследили выше, дальнейшие находки позволят значительно детализировать ее. Во всяком случае уже сейчас можно сказать, что гипотеза о местном происхождении раннесредневековых сабель нашего юго-востока, выдвинутая в свое время М. И. Артамоновым 6 и А. В. Арциховским 7, полностью подтверждается фактами и находится в связи с общей историей сармато-аланской тактики и вооружения.
До сих пор была рассмотрена эволюция полосы, которую я считаю главной частью оружии. Эволюция рукояти сарматского меча может быть намечена пока лишь в самых общих чертах, но и она не противоречит прослеженному выше ходу развития сарматского меча и переходу от него к сабле. Наиболее распространенным на среднесарматской (I в. — начало II в. н. э.) и позднесарматской (II—IV вв.) стадиях (по классификации К. Ф. Смирнова) был меч с треугольным основанием полосы, переходящим в плоский черенок с отверстием для заклепки. Такая форма

----------------
1. В. Е. Данилевич. Карта монетных кладов и находок единичных монет в Харьковской губ. Труды XII АС, т. 1. М., 1905, стр. 393.
2. А. М. Покровский, раскопки 1901 г., камеры № 25 и 33; В. А. Бабенко, раскопки 1902 г., камера № 8; 1903 г., камера № 10; 1905 г., камера № 2; 1906 г., камеры № 2, 7 и 14; 1908 г., камеры № 7, 10 и 20; 1909 г., камеры № 7 и 8; 1910 г., камеры № 3, 4, 8, 14, 17 и 21; 1911 г., камера № 22; Н. Б. Макаренко, раскопки 1905 г., камера № 2, 5 и 11; А. С. Федоровский, раскопки 1911 г., камера № 5; С. А. Семенов-Зусер, раскопки 1946 г., камеры № 5 и 10; 1947 г., камера № 7.
3. Г. Ф. Корзухина. Ук. соч., стр. 75 и сл.
4. Там же, рис. 3, 4, 6.
5. К. Ф. Смирнов. Ук. соч., стр. 240.
6. М. И. Артамонов. Ук. соч., стр. 246.
7. А. В. Арциховский. Введение в археологию. М., 1940, стр. 119; М., 1947, стр. 151.

-163-


основания и плавный переход от него к черенку связаны с массивностью полосы, требовавшей особенно прочного сочленения с рукоятью. Позднее, в III—IV вв., появляется меч с прямым основанием рукояти, образующим почти прямой угол с прямым же черенком (меч из Бие-Обы, раскопки Б. Н. Гракова, и меч из Фриценберга на Еруслане). Наконец, наиболее поздний вариант имеет длинный прямой стержень рукояти, образующий совершенно прямой угол с основанием полосы. Таковы мечи из «речного погребения» у г. Энгельса, из размытого водой погребения у Федоровки бывш. Бузулукского уезда 1, меч из первой группы Борисовского могильника 2. Нетрудно заметить, что последняя форма черенка и основания полосы приближаются к соответствующим формам сабли. Черенок, остававшийся прямым у мечей и наиболее древних сабель (Галиат, Салтовский могильник), позже получает некоторый наклон в сторону лезвия. Этот наклон заметен уже у некоторых сабель из Борисовского могильника, но особенно ярко он выражен у экземпляров X—XI вв. Наконец, перекрестие, характерное для сабли, отмечено у ряда сарматских мечей, в том числе у наиболее поздних (например, из погребения 51 Сусловского могильника, из Новогригорьевки 3, из Керчи 4).
Итак, эволюция сарматского меча, прослеженная нами пока лишь в самых общих чертах, подвела нас к формированию сабли. Появившаяся в степях нашего юго-востока, в Приазовье и Предкавказье, сабля теснейшим образом связана с сарматской культурой, с историей сарматского оружия 5. Но, с другой стороны, появление ее отражает значительные изменения, происшедшие в этногеографии и культуре степей нашего юго-востока в послегуннский период, значительную роль «общекочевнического элемента» (конская сбруя, оружие, поясной набор) в материальной культуре этого времени. Близкие формы вооружения, поясного набора и конского убранства (прежде всего стремян) быстро распространяются в эту эпоху на обширных пространствах от Южной Сибири до Венгрии — везде, где в воинской тактике преобладал рассыпной строй больших масс легкой конницы.
В этой связи интересно и закономерно, что столь значительное число сабель найдено в степной и лесостепной полосе, прежде всего в Салтовском могильнике, в котором сильные сарматские традиции (в погребальном обряде и инвентаре) сочетаются с «общекочевническим элементом» (конское убранство).
Более сложную картину мы встречаем в горной части Северного Кавказа. Здесь, как уже указывалось выше, также найдено значительное число сабель, по форме совершенно аналогичных салтовсним. Точное местонахождение некоторых из них неизвестно. Остальные сабли в большинстве своем найдены в камерах или склепах (Галиат, Кобань 6, Рутха 7, Дуба-Юрт), что представляет несомненный интерес. Вместе с тем следует отметить широкое распространение и длительное существование на

----------------
1. Труды секции археологии РАНИОН, IV, М., 1928, стр. 128.
2. В. В. Саханев. Ук. соч., стр. 126, рис. 7.
3. Д. Я. Самоквасов. Могилы Русской земли, стр. 132—136.
4. ОАК за 1904 г., стр. 71 и сл.
5. В этой связи следует указать, что еще в 1918 г. М. И. Ростовцев писал об особой форме скифского меча, «составляющего модификацию акинака, состоящую в том, что меч сближается с позднейшей саблей, именно из обоюдоострого становится мечом с одним острием, т. е. прототипом сабли, соответственно чему меняется и ручка» (М. И. Ростовцев. Ук. соч., стр. 57).
6. W. Аrеndt, У к. соч., стр. 49.
7. Там же, стр. 53; П. С. Уварова. Могильники Северного Кавказа. МАК, III, стр. 236.

-164-


Кавказе мечей. Они существуют наряду с саблей 1. Мечи найдены в каменных ящиках Санибы, в грунтовых ямах Карца 2, два меча найдены в курганах близ селения Лац 3, в камерах Чми 4. Это вполне закономерно: возможный противник из Закавказья и Ирана был тяжело вооружен, имел прочный оборонительный доспех; об иранских мечах этого времени я говорил уже выше. На Северном Кавказе тяжелый оборонительный доспех в эту эпоху также не был редкостью. В Чми кольчуга засвидетельствована в камерах № 11 и 24; оба найденных здесь меча обнаружены вместе с кольчугами. Кроме того, кольчуги найдены в Камунте 5, Ладзе 6, Балте 7 и т. д. Местных предпосылок для появления сабли на самом Кавказе не было. Появление ее здесь следует связывать, как я полагаю, с племенами северных предгорий Кавказа, которые более других соприкасались со степняками. Уже в первые века нашей эры некоторые из этих племен стали проникать в горные районы, а после гуннского нашествия IV в. туда отошла значительная часть их. Несмотря на это, связи их со степью не были порваны. У этих племен эволюция воинской тактики и вооружения шла в указанном выше направлении; появление у них одной из наиболее ранних сабель Восточной Европы (Галиат) вполне закономерно. Можно предполагать, таким образом, что сабля появилась на Кавказе вместе с сармато-аланскими племенами, знавшими камерный погребальный обряд и жившими до гуннского нашествия в северных предгорьях Кавказа, а может быть, в степях Южной России. Это вполне согласуется с обоснованным предположением Г. Ф. Дебеца о том, что одна из групп населения Кавказа этой эпохи могла быть пришлой с севера 8. Связь этого пришлого населения с появлением на Кавказе камерного погребального обряда вполне вероятна. Антропологический материал пока очень невелик, поэтому связывать с уверенностью все три момента — долпхокранные черепа, камерный обряд и саблю — пока преждевременно. Но находки сабель преимущественно в камерных могилах, с одной стороны, и связь последних с пришлым долихокранным антропологическим типом — с другой,— весьма примечательны.
Таким образом, можно утверждать, что, появившись на нашем юго-востоке в VII в., сабля VIII—X вв. получила уже более значительное распространение и сделалась важнейшим видом оружия у самых различных племен, соприкасавшихся со степью, боровшихся со степняками и вместе с тем сходных по уровню хозяйственного и социального развития. К этим племенам должны быть причислены аланы (сабли из Галиата и других северокавказских и донецких могильников), зихи (сабли из Борисовского могильника), племена Дагестана (сабли из Агач-кала), волжские и причерноморские («черные» или «внутренние») булгары (сабли из Танкеевки, Воробьевки, Стерлитамака, Билярска и др.), мордва (сабли из могильников «Красный Восток», Лядинского, Крюкоеско-Кужновского). Тогда же узнали саблю и славяне (сабля из Ново-Покровки), у которых этот тип сабли бытовал и несколько позднее (сабли из Черной Могилы, Гочевского могильника, из Тачавки, из б. усадьбы Трубецкого в Киеве, из княжеского погребения в Десятинной церкви в Киеве и др.).

----------------
1. МАК, VIII, стр. 98.
2. Там же.
3. Е. Пчелина. Два погребения времени алано-хазарской культуры из селения Лац. Труды секции археологии РАНИОН, IV, стр. 408.
4. Д. Я. Самоквасов. Могилы Русской земли, стр. 180, 184.
5. П. С. Уварова. Ук. соч., стр. 306.
6. Там же, стр. 164.
7. Там же, стр. 130.
8. Г. Ф. Дебец. Палеоантропология СССР. М.— Л., 1948, стр. 274.

-165-


Дальнейшее исследование раннесредневековых комплексов и выяснение этнической принадлежности оставивших их племен, несомненно, пополнят этот список. За пределами нашей страны к территории распространения ранних сабель должны быть отнесены Венгрия, где сабли известны с VII в. 1 и широко распространены в IX—X вв. (могильники Касса, Кескемет, Бекас, Секешфехервар, Бихар, Гестередь, Баранга и др.) 2, и Болгария, где сабли входят в комплексы, аналогичные комплексам причерноморских булгар (могильник Нови Пазар). Таким образом, ни о каком едином центре происхождения сабли не может быть и речи, как и о едином племени, монополизировавшем когда бы то ни было этот вид оружия.
Но и обширная территория в степной и лесостепной зоне Восточной Европы, намеченная выше, отнюдь не является единственным местом появления древнейших сабель. Наличие центров происхождения сабли на этой территории представляется мне несомненным, но я отнюдь не утверждаю исключительность этих центров. За пределами Восточной Европы возможным центром происхождения сабли была Южная Сибирь. Здесь найден ряд раннесредневековых сабель; кроме того, важнейшим доказательством их бытования являются многочисленные каменные изваяния человека, вооруженного саблей, хорошо известные в Южной Сибири и Монголии и неоднократно привлекавшие внимание исследователей. Каменным изваяниям Южной Сибири, Тувы и Монголии посвящены специальные исследования Л. А. Евтюховой 3. Она отмечает, что у многих каменных изваяний на левом боку изображены подвешенные к поясу изогнутые или почти прямые сабли. У изваяний с Алтая известны четыре изогнутые сабли с перекрестиями, две без них и три прямые, без перекрестий; у изваяний из Тувы — две изогнутые сабли с перекрестиями, две без перекрестия, одна прямая с перекрестием и одна без него. На изваяниях из Хакассии имеется одна изогнутая сабля, из Монголии — две изогнутые сабли с перекрестиями, одна без него и одна прямая сабля 4. «Все сабли имеют прямые рукояти... Сабли без перекрестия существовали, очевидно, одновременно, так как изваяния, у которых они изображены, ничем не отличаются от других одновременных изваяний» 5.
Все указанные сабли представляют несколько близких типов, различаемых по отдельным деталям, но объединенных в одну хронологическую группу, одновременную рассмотренным выше восточноевропейским саблям. Лишь сабля одного из изваяний Монголии, в отличие от степных, имела длинную рукоять необычной формы и представляла собой по сути дела не саблю, а «типичный китайский одиолезвийный меч» 6. Каменные изваяния с саблями Л. А. Евтюхова датирует VII—IX веками 7. Появление сабли у кочевников Южной Сибири вполне закономерно. Сабля полностью соответствовала их преимущественно конной тактике и сравнительно легкому вооружению. Появление ее в рассматриваемую эпоху обусловлено распространением стремян, известных в Южной Сибири начиная с Таштыкской эпохи, что доказывается находками на Среднем Енисее миниатюрных изображений древнейшего восьмеркообразного

----------------
1. I. Нamреl. Ук. соч., стр. 814.
2. Г. Ф. Корзухина. Ук. соч., табл. IV, библ.
3. Л. А. Евтюхова. Каменный изваяния Северного Алтая. Труды ГИМ, вып. XVI, 1941; ее же. Каменные изваяния Южной Сибири и Монголии. МИА, № 24, 1952, стр. 72 и сл.
4. Л. А. Евтюхова. Каменные изваяния Южной Сибири..., стр. 111.
5. Там же.
6. Там же, стр. 112.
7. Там же, стр. 115.

-166-


типа стремян 1. На Алтае стремена этого типа имеются в инвентаре кудыргинских могил 2.
Имеющийся материал еще далеко не достаточен для того, чтобы наметить эволюцию мечей, приведшую к появлению древнейших сибирских сабель, что к тому же выходит за рамки настоящей работы. Но отдельные звенья этой эволюции можно видеть в нескольких находках из Южной Сибири. Академик В. В. Радлов нашел прямой железный кавалерийский меч в первом малом кургане Второго Катандинского кладбища 3. Курган этот отнесен А. А. Захаровым к VII—VIII вв. 4 Наряду с подобными двулезвийными мечами появляются прямые однолезвийные мечи. Такой меч найден М. П. Грязновым в 1947 г. в пятой могиле кургана I в местности Ближние Елбаны. Погребение относится к VIII в. 5 К этому же типу однолезвииных мечей, представляющих собой переходную форму к сабле, относится меч из Сросткинского могильника на Алтае 6. Наконец, уже сформировавшаяся железная сабля упоминается среди находок в каменной насыпи Большого Катандинского кургана 7, которые относятся, очевидно, к впускному погребению.
С. В. Киселев, характеризуя материальную культуру Алтая VI—VIII вв., указывает на наличие сабель и мечей в ряде могильников на Алтае (Берель I, Кокса I, Яконур, Катанда I, Кудыргэ, Сростки); при этом в каждом могильнике только единичные могилы содержат мечи или сабли, что свидетельствует, по его мнению, о том, что мечи и сабли в рассматриваемую эпоху не были еще массовым оружием, но принадлежали только выдающимся знатным воинам 8. Включение Южной Сибири в территорию происхождения и распространения древнейших сабель представляется, таким образом, достаточно обоснованным. Но нельзя согласиться с С. В. Киселевым, который считает, что «у алтайских тюрок сабля стала применяться едва ли не раньше, чем у других воинственных народов евразийской степи» 9, тогда как в Причерноморье она «едва ли старше IX— X вв.» 10. Приведенный выше значительный материал достаточно убедительно свидетельствует о том, что в Восточной Европе сабли появились не позже, чем на Алтае: переходные формы от меча к сабле восходят там к IV—VI вв., а в VII в. встречаются уже сформировавшиеся сабли. На это правильно указывал А. П. Смирнов 11.
Полагаю, что в территорию распространения ранних сабель должна быть включена и Средняя Азия, Детально этот вопрос рассматривать еще нельзя из-за явной недостаточности материала. Но следует иметь в виду, что и здесь конница была главным родом оружия в эпоху раннего средневековья, и значительное распространение получили длинные кавалерийские мечи, развитие которых приводит к появлению сабли 12.

----------------
1. С. В. Киселев. Древвяя история Южной Сибири. Изд. 2-е, 1951, стр. 518.
2. С. Руденко и А. Г л у х о в. Могильник Кудыргэ на Алтае. Материалы
по этнографии, т. III, вып. 2, 1927, рис. 16, 2.
3. А. А. Захаров. Материалы по археологии Сибири. Раскопки академика В. В. Радлова в 1865 г. Труды ГИМ, вып. 1, 1926, стр. 100.
4. Там же, стр. 106.
5. Л. А. Евтюхова. Каменные изваяния Южной Сибири..., стр. 112.
6. Там же.
7. А. А. Захаров. Ук. соч., стр. 81.
8. С. В. Киселев. Ук. соч., стр. 520.
9. Там же.
10. Там же, стр. 521.
11. А. П. Смирнов. Рецензия на книгу С. В. Киселева «Древняя история Южной Сибири». «Советская книга», 1950, № 3, стр. 64.
12. Т. Г. Оболдуева. Курганы Каунчинской и Джурсской культур в Ташкентской области. Рукопись, архив ИИМК, д. № 730.

-167-


На трассе Большого Чуйского канала, на запад от поселка Ирису, в погребении конного воина, сопровождавшемся двумя лошадиными черепами, слева от костяка, у руки его, «находилось окислившееся железное лезвие, по видимому сабля» 1. Погребение относится к эпохе западнотюркского каганата (VI—VIII вв.). Наконец, сабли или однолезвийные мечи с характерными рукоятями можно видеть на пянджикентских росписях.
Выработанная и распространившаяся в VII—VIII вв. форма сабли оказалась достаточно рациональной и стойкой. Она безраздельно господствовала вплоть до XI в. Позднее у кочевников — степных соседей древней Руси, появились сабли со значительно большим изгибом, с длинным и острым концом. В XII—XIV вв. такие сабли становятся господствующей формой, но наряду с ними продолжают существовать и сабли, очень близкие к рассматриваемой нами группе. С. А. Плетнева выделяет особую группу кочевнических сабель — «массивные и малоискривленные..., почти тождественные венгерским и древнерусским саблям» 2. А. П. Смирнов любезно сообщил мне о саблях, хранящихся в Краснодарском музее, очень близких по форме полосы к рассмотренной группе. Они найдены на Шепсугинском водохранилище и датируются XIV веком. Это наиболее поздняя находка подобных сабель.
Я уже говорил о том, что древние славяне узнали саблю с самого начала ее существования. Особенно это касается племен, живших в лесостепной зоне, на границе степей, интенсивно общавшихся со степняками. Материальная культура этих племен, выявленная и исследованная Б. А. Рыбаковым 3, имеет ряд черт, близких тем элементам материальной культуры (оружие, конское убранство), которые, широко распространившись с кочевыми племенами по евразийским степям, проникли в лесостепь, оказав воздействие на культуру оседлых племен.
На Руси сабля также появилась рано и, судя по указанным выше находкам, принадлежала к исследованной группе. Она, несомненно, сыграла известную роль в истории древнерусского оружия. На это правильно указывает Г. Ф. Корзухина 4. Но не следует и преувеличивать эту роль. Основным оружием русских воинов продолжал оставаться меч. не случайно в летописи встречаются яркие противопоставления русских мечей саблям степняков. Широко известно сообщение об уплате полянами дани мечами хазарам, вооруженным однолезвийной саблей 5. Очень характерный пример из начальной летописи приведен А. В. Арциховским: «Под 968 годом так говорится о перемирии между печенежским князем и русским воеводой Претичем:«и подаста руку межю собою и въласть печенежъекий князь Претичю конь, саблю, стрелы; он же сдасть ему броне, щит, мечь» 6. Здесь лаконично, но очень ярко противопоставляется не только меч сабле, но и весь облик тяжеловооруженного русского воина легковооруженному степняку. А. В. Арциховский подсчитал, что с IX по XIII в. русские летописцы упоминают меч 52 раза, а саблю — всего 3 раза, причем первое сообщение о вей относится к 1087 г. 7

----------------
1. МИД, № 14, 1950, стр. 101.
2. С. А. Плетнева. Кочевники южнорусских степей IX—XIII вв. Рукопись, архив ИИМК, д. № 1109, стр. 51.
3. Б. Д. Рыбаков. Древности русов. СA, XVII, 1953.
4. Г. Ф. Кораухина. Ук. соч., стр. 74.
5. ПСРЛ, т. 1, 7.
6. А. В. Арциховский. Русское оружие X—XIII вв. Доклады и сообщения Исторического факультета МГУ, вып. 4, 1946, стр. 6.
7. История культуры древней Руси, т. I. M., 1948, стр. 429.

-168-